Это был такой разворот, что у меня на секунду заложило уши, как на взлёте.

— Мисс Монро, — осторожно начал я. — Что… вдруг случилось?

Она уже знает про Джо или нет?

— Для тебя — Мэрилин.

Актриса протянула руку и взяла мою трость, стоявшую у кресла. И начала медленно, очень медленно водить пальцем с ярко-красным ногтем по агатовому навершию. Палец скользил по гладкому чёрному камню — вверх, вниз, вокруг. Это было невероятно сексуально и одновременно немного тревожно.

— Те парни, которые напали на нас у входа…

— Да, — сказала она тихо. — Это был мой жених. Джо Ди Маджо. С друзьями-бейсболистами….

Улыбка никуда не делась, но глаза погасли. Мэрилин отложила трость.

— Вот оно что, — я откинулся в кресле. — Это ты их натравила? Прямо перед эфиром?

— Нет! Нет, Кит, клянусь! — она наклонилась ко мне, и в её глазах появилось что-то искреннее — то ли испуг, то ли действительно сожаление. — Я тут ни при чём. Джо… он очень… резко отреагировал на фотографии в твоём Ловеласе. Кстати, журнал изумительный, правда. Я уже всем своим подругам посоветовала.

— Спасибо, — ответил я на автомате, как воспитанный человек, который благодарит даже в тот момент, когда ему рассказывают, что его собираются зарезать.

Потом спохватился.

— Давай вернёмся к жениху.

Она вздохнула. Пожала плечом — тем самым, белым, идеальным плечом, от которого пол-Америки сходит с ума.

— Он, видимо, подслушал мой разговор по телефону с Джулианом. Насчёт эфира. Узнал, где и когда я буду записываться. И поджидал тебя у входа со своими приятелями. Я только что узнала, что он напал на тебя. Кит, клянусь!. Джо очень… очень эмоциональный человек.

— Это я заметил, — тяжело вздохнул я — Я ему руку сломал.

— Что⁇

— Ты не ослышалась. Я ему сломал руку.

— У него же благотворительный рождественский матч завтра!

— Теперь уже вряд ли.

— Ну ты и сволочь Миллер!

Я посмотрел на часы над зеркалом. До эфира оставалось двадцать две минуты. Есть время успеть помириться.

Монро сидела напротив — такая близкая, что я чувствовал запах её духов: что-то сладкое, тёплое, с ноткой чего-то цветочного, — и смотрела на меня так, будто ждала ответной реплики. Что я начну оправдываться, может просить прощения. Ага, жди.

— Дорогуша, — пожал плечами я, — знаешь, какая штука. Твой жених, конечно, ревнивец от бога, но сломанная рука у лучшего бейсболиста Америки — это скандал национального масштаба. Если хоть одно издание пронюхает про это до конца дня — нам с тобой обоим будет весело, но очень по-разному. Тебе обратно вспомнят всю фотосессию на красном бархате и это уже не будет сочувствие к молодой девушке, которая «оступилась». В этот раз отмазаться будет сильно сложнее.

— Зачем вообще было ломать ему руку⁉

— Он упал неудачно после нашей стычки. На прямую руку.

— Позвоню ему

Мэрилин подошла к телефону, набрала номер. Приложила руку к телефону, начала тихо что-то говорить. Потом выслушала ответную реплику — скорее всего оправдания Джо — уже без шифрования начала его отчитывать. Громко, со злостью.

Мне стало скучно. У «богини» все как у всех. Семейная жизнь еще не началась, а уже жопа с отношениями.

Я от скуки принялся крутить трость в руках, потом кончиком приподнял слегка подол стоящей ко мне спиной актрисы. Медленно, по дюйму. Почти дошел до трусиков, но она что-то почувствовала, резко обернулась. Сделала квадратные глаза, сбила прочь трость, пригладила подол.

Рисковал ли я? Да, и сильно. Сейчас влупит мне по морде лица и конец эфиру. Но одновременно я понимал, что такую женщину можно завоевать только одним. Посадив ее на эмоциональные качели. Я приготовился к скандалу, но его не случилось.

Мэрилин покрутила пальцем у виска. При этом не прекращая отчитывать Джо и выбивая из него обещание, что никто ничего не узнает, все будет шито-крыто. Я заметил, что ушки то у нее покраснели! Работает…

Закончив общаться, актриса внимательно на меня посмотрела. Потом повесила трубку, щёлкнула замочком на маленькой белой сумочке из крокодиловой кожи — извлекла оттуда плоскую серебряную фляжку. Небольшую, дюймов пять в длину, с выгравированной монограммой «ММ».

— У меня тут есть коньяк, — сказала она заговорщически. — Арманьяк, если быть точной. Сорокалетний. Мне подарил один продюсер, который надеялся, что я буду с ним добрее, чем я была на самом деле. Давай выпьем по чуть-чуть.

Я посмотрел на часы. До эфира — пятнадцать минут.

— Давай, — согласился я. — В конце концов, ты мне только что организовала покушение. Я заслужил.

— Кит! Я же объяснила!

— Знаю, знаю. Шучу.

Она открутила крышечку, плеснула в неё на донышко — получилась маленькая, игрушечная рюмка на десять грамм, не больше. Протянула мне.

— Дамы вперёд, — сказал я.

— Ну уж нет. Я потом, из той же крышечки. Так романтичнее.

Я выпил. Коньяк был действительно хорош — мягкий, тёплый, с тем самым древесным привкусом, который сорокалетний арманьяк приобретает в дубовых бочках где-то в гасконской глубинке. По телу пошло приятное тепло. Монро ловко налила вторую порцию — себе — и опрокинула её с той невозмутимой сноровкой, которой в Голливуде владела, похоже, каждая актриса старше двадцати.

— Хорошо идёт, — выдохнула она.

— Очень.

Напряжение между нами как-то сразу ослабло. Не то чтобы исчезло — скорее переехало из разряда «сейчас я тебя обманываю» в разряд «давай-ка мы оба сделаем вид, что ничего не было».

Монро разлила еще по одной, мы выпили. Потом закрыла фляжку, убрала обратно в сумочку. Поправила платиновый локон, выбившийся из причёски. И вдруг хихикнула — тихо, глубоким грудным смехом, от которого задрожали жемчужные серьги в её ушах.

— Кит, хочешь, расскажу смешную историю?

— Давай.

— Это было пару месяцев назад. Мы только начали встречаться, и Джо решил познакомить меня со своими родителями. У него большая итальянская семья, родом из Сицилии, вся осела в Сан-Франциско — отец, мать, братья, сёстры, тётушки, дядюшки… Короче, целая деревня. Но в тот раз были только родители. Небольшой ужин, знакомство, всё чинно-благородно.

Я откинулся в кресле. Хорошая история — это как раз то, что нужно перед прямым эфиром. Расслабляет. Как и коньяк.

— Мать приготовила пасту с морепродуктами, потом равиоли домашние — она сама их лепит, для Джо, каждый раз, когда он приезжает, представляешь? Он их обожает. Вино было тосканское, красное, тяжёлое такое. Мы сидели, ели, разговаривали. Я изо всех сил старалась понравиться — знаешь, вся такая воспитанная, скромная, говорю тихим голосом, ем маленькими кусочками. Даже помады поменьше нанесла, чтобы не бесить маму Джо.

— Понимаю.

— И всё шло хорошо. Отец смеётся моим шуткам, мать кивает, Джо сияет. И тут — посередине ужина — мне очень, очень сильно захотелось в туалет.

Я почувствовал, что начинаю улыбаться. В меня начала проникать магия Монро.

— А дом у них такой — старый, двухэтажный. И туалет — он ровно над столовой. На втором этаже. Слышимость в таком доме — как в театре, каждый скрип ступеньки отдаётся эхом.

— О нет, — сказал я.

— О да, — торжественно кивнула Мэрилин. — И вот я иду в туалет, закрываюсь, и меня охватывает паника. Потому что я понимаю: сейчас вся семейка будет слушать.

Я уже смеялся, ещё не зная финала.

— И тогда я включаю воду. В раковине. На полную мощность. Оба крана — и горячий, и холодный. Шум такой, будто Ниагарский водопад прорвало. Под этот водопад я, так сказать, справляю свои дамские дела. Выхожу, спускаюсь. Ужин продолжается. Все мило улыбаются. Мне кажется — пронесло.

— Но…

— Но. На следующий день Джо заходит к отцу в кабинет. И спрашивает, как тому понравилась его новая девушка. Отец — такой типичный итальянский патриарх, седой, в жилете, с толстой сигарой, — отвечает абсолютно серьёзно: «Хорошая девушка, сынок. Умная. Красивая. Только…» — Монро сделала паузу и, очень похоже копируя старческий голос с итальянским акцентом, закончила: — «…только ссыт как полковая лошадь».