И на минуту забыл, как дышать.

Внутри, плотно, до самого верха, лежали драгоценности.

Не кучей — нет, было видно, что укладывали аккуратно, бережно, перекладывая каждую вещь тонкой папиросной бумагой, которая теперь пожелтела до табачного цвета. Я снял верхний лист — и в глаза мне ударил блеск.

Сверху лежало колье. Изумруды — крупные, тёмно-зелёные, в окружении мелких бриллиантов — на тонкой золотой цепочке, оправленной так, что каждый камень держался в маленькой, как лепесток, оправе. Я знал ровно столько в драгоценностях, чтобы понимать: это очень, очень дорогая вещь. Под ним — второе колье, попроще, тоже с изумрудами, но помельче. Под вторым — третье, в форме плетёной змейки, и в её пасти — единственный, зато огромный камень.

Я медленно, осторожно, как разбирают коробку с бабушкиным фарфором, перебирал. Два кольца — широкие, золотые, с центральными бриллиантами размером с горошину. Мужской перстень — массивный, тёмного золота, с большим овальным камнем, чёрным, как дёготь. Я не сразу понял, что это. Не оникс. Слишком глубокий цвет — внутри камня будто пряталось что-то ещё. Может, шпинель. Может, гранат-альмандин. Не разберу.

Жемчужные бусы — длинные, в три ряда, жемчужины крупные, ровные, с тем тёплым отливом, какой бывает только у настоящего, не выращенного жемчуга. Серьги — пара, под одно из колье. Браслет с гравировкой и мелкими сапфирами по ободу. Брошь в форме вензеля — буквы, переплетённые так искусно, что я даже не сразу разобрал, какие именно. Кажется, «М» и «А».

Гвидо, который вёл машину, всё это время скашивал глаза вправо. Я видел, как у него поднимаются брови.

— Босс, — наконец сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Я вопросов лишних не задаю?

— Не задаёшь.

Помолчал. Перевёл взгляд снова на коробку. У него хватило выдержки не просвистеть, но, по-моему, только потому, что он держал себя в руках.

— Старые, — сказал он наконец. — Прошлого века, если не позапрошлого.

— С чего ты взял?

— Оправа. — Он кивнул на кольцо с бриллиантом, которое я держал. — Сейчас так не делают. Сейчас огранка тоньше, и ободок иначе сидит. Это работа века девятнадцатого. Может, начало двадцатого. И вон тот перстень — тоже. Корона над камнем. Видишь?

Я пригляделся. Над чёрным камнем действительно был миниатюрный рельеф — что-то вроде маленькой короны с тремя зубцами.

Машина остановилась на светофоре, загорелся красный свет.

— Можно? — спросил итальянец

Я осторожно передал коробку. Тот быстро перебрал драгоценности.

— И клейма, — Гвидо покачал головой.

Я забрал коробку, повертел верхнее кольцо в пальцах, поднёс к окну, ловя свет. На внутренней стороне — мелкое, тонкое, выбитое клеймо. Что-то узкое, длинное, с буквами, которые я не сразу разобрал.

— Польские, — сказал Гвидо. — Орёл с короной — это варшавское клеймо, начала века. А вот то кольцо — французское. «Голова орла», парижская проба. И эта брошь — тоже Париж. А вон та, с эмалью — кажется, австрийская. Венская.

Светофор переключился, Гвидо нажал на газ — Точно Европа. И все дорогое. Бриллианты — каратов на пять-шесть каждый, не меньше. Жемчуг крупный, ровный — такого сейчас в продаже днем с огнем не сыщешь. Изумруды… — он крякнул. — Изумруды чистые. Без трещин. В таких размерах — это, босс, считай, музейные камешки.

Я медленно, с тем особым спокойствием, которое накатывает после слишком сильного волнения, опустил кольцо обратно в коробку. Прикрыл папиросной бумагой. Закрыл крышку.

— Голову негру не пробил? — спросил я, потому что нужно было спросить хоть что-нибудь, чтобы не думать о коробке.

— Нет. — Гвидо вёл, не оборачиваясь. — Я бил аккуратно. Рукоять у меня тяжёлая, висок прихватил вскользь. Будет лежать, голова потом будет болеть неделю, но через час очухается.

Я молчал и думал. «Бьюик» катил по уже приличной части города. Снег по-прежнему валил, но уже, лениво.

Контрабанда из Европы, французские, польские, австрийские драгоценности. Не фашисты ли это собирали все. А потом переправляли сюда?

Хвост, — мрачно подумал я. — За этой историей длинный хвост.

Может быть, такой длинный, что лучше и не мерить.

— Гвидо, — сказал я.

— Да, босс.

— В отель. Забираем вещи и сразу в аэропорт. Вылет — первым же рейсом, на который будут билеты.

— Понял.

* * *

В отеле мы провели минут двадцать. Быстро побросали вещи, коробку я положил на самое дно сумки. Туда же определил револьвер.

Гвидо собрался ещё быстрее. У него и багажа было — небольшой саквояж, чемодан и плащ.

На рецепции я заплатил за все дни вперёд, плюс чаевые портье — больше, чем нужно, чтобы он лучше запомнил нас не как нервничавших беглецов, а как щедрых, спокойных постояльцев. «По делу срочно вызывают», — сказал я. «Будем рады видеть вас снова, сэр», — ответил мальчик в жилетке с вежливым выражением лица.

«Бьюик» выкатился со стоянки отеля на улицу. Снег уже редел, между туч начинала пробиваться какая-то невнятная серебряная подсветка — солнце пыталось пробиться, но пока не очень получалось.

В аэропорту Гвидо подъехал прямо к стойке прокатной компании. Сдал ключи, оплатил, расписался — без вопросов, без задержек. Ему выдали залог, который он передал мне. Серый «Бьюик» остался стоять у их офиса, такой же невзрачный, как и был, с той же подсыхающей грязью на номерах. К вечеру его вымоют, а через два дня кто-то другой поедет на нём по своим делам, не подозревая, в каких приключениях побывало это старое корыто.

В кассе я взял два билета на ближайший прямой рейс до Лос-Анджелеса. Через два часа сорок минут.

— До посадки ещё уйма времени, — сказал Гвидо. — Перекусим?

— Идём.

Кафе в дальнем углу терминала было полупустым. Мы выбрали столик у самой стены, в углу, спинами к колонне — старая, как мир, привычка. Над стойкой бара работал телевизор — небольшой, чёрно-белый, с антенной, обмотанной фольгой. На экране шёл какой-то местный канал, звук был выключен.

Подошла официантка. Ей было лет двадцать, не больше — рыжеватая, с веснушками, с тем особым акцентом, который бывает только у девушек, выросших на луизианских окраинах. Имя на бэйдже: «Молли».

— Что будем заказывать, джентльмены?

Я заказал стейк с бокалом красного вина. Гвидо — пиццу и пиво. Молли что-то записала в блокнотик, улыбнулась мне — той быстрой, отработанной улыбкой, которую официантки раздают всем мужчинам, чей внешний вид подразумевает большие чаевые.

— Долго ждать? — спросил я, чуть приподняв бровь.

— Минут двадцать, сэр.

— Двадцать минут — это вечность, Молли.

— Я постараюсь, чтобы было меньше.

— Очень мило с вашей стороны.

Она хихикнула, заправила прядь за ухо, ушла на кухню. Я проводил её взглядом. Хороший тыл, подумал я. Не как у Анжелины, поменьше. Но тоже ничего.

И тут же подумал о близняшках.

Сью и Шерил.

Я даже не понял, они мне вдруг вспомнились. Потому что тоже рыжие?

Как они там в Лос-Анджелесе? Небось, занимаются подготовкой к нашей рождественской вечеринке. Ловелас должен прогреметь на весь город! Особенно если повезет с погодой.

Молли вернулась, поставила нам напитки. Гвидо — пиво в запотевшем бокале, мне — вино. Уходя, чуть качнула бёдрами — но опять же без вызова, скорее по привычке.

И когда она ушла, бармен за стойкой потянулся и сделал звук телевизора громче. Началась программа новостей.

— … сегодня в одном из заброшенных домов района Эспланейд, Нового Орлеана, произошла перестрелка, в результате которой получили ранения несколько местных жителей. Полиция города ведет расследование, точные обстоятельства выясняются. Свидетели сообщают о двух неустановленных мужчинах, скрывшихся с места происшествия на автомобиле…

Я медленно поставил бокал, мы с Гвидо переглянулись — буквально на полсекунды — и оба одновременно вернули глаза к экрану.

— … инцидент стал ещё одним в череде вспышек насилия в неблагополучных кварталах крупных американских городов. Эксперты связывают рост уличной преступности с углубляющимися социальными проблемами, нищетой и отсутствием перспектив у цветного населения городских гетто. Эти проблемы, по мнению наблюдателей, порождают замкнутый круг…