Элеонора Стоун, пресс-секретарь мэрии, пыталась спасти положение. Она была умнее и опаснее Артура, но каждый раз, я моментально снижал градус, переходил на умиротворяющий тон:
— Послушайте, Элеонора, вам бы стоило поддержать меня, а не нападать. Ведь мы с вами, считай, коллеги.
Эта фраза поджаривала её, словно удар током на электрическом стуле. Она подпрыгивала на своем стуле, начинала спорить. И я тут же переводил разговор на язык цифр.
— Давайте поговорим о прозе жизни. Бюджет Лос-Анджелеса дефицитный, верно? Вам катастрофически не хватает денег на элементарные нужды горожан. Я недавно проезжал через район Уоттс — это же тихий ужас. Разбитые дороги, ветхие общественные здания, школы, требующие ремонта… Так вот, издательство «Ловелас» обещает — и я заявляю об этом публично, на всю страну! — заплатить в городскую казну в следующем году налогов на сумму не менее пятидесяти тысяч долларов. Неужели вы откажетесь от них?
В студии повисла тишина. Это были огромные деньги. Я видел, как вытянулось лицо Элеоноры. Аудитория в студии начала переглядываться, а потом кто-то один начал хлопать, и его подхватили остальные. Аплодисменты нарастали.
— Деньги пахнут типографской краской, Элеонора, — добавил я, — Также как и журнал Ловелас.
Эфир заканчивался под нестройный гул одобрения публики. Боб, чувствуя, что шоу удалось на славу, попросил наших «заек» — Сьюзен и Шерил — войти в кадр. Они выпорхнули в своих костюмах, сияя улыбками.
Студийный фотограф щелкал затвором, запечатлевая картину: я в центре, опираюсь на трость, по бокам — две ослепительные «подружки Ловеласа», а на заднем плане — багровый Пенхаллоу и растерянная Стоун, спешно покидающие студию.
Как только свет софитов погас, к подиуму хлынули зрители. Люди хотели сфотографироваться, пожать руку, просто посмотреть вблизи на человека, который так лихо «умыл» мэрию и фанатиков. Журналы со стола тут же расхватали, пустили по рукам. И похоже их сегодня зачитают до дыр.
Мы выбрались из студии только через час. Полли ждала меня у выхода, её лицо светилось редким для неё одобрением. Она подошла и звонко хлопнула несколько раз в ладоши, салютуя моему триумфу.
— Кит, это было виртуозно, — сказала она, когда мы сели в машину. — Ты не просто защитился, ты их размазал их же собственными методами. Слышал, как аплодировали в конце?
— Слышал, Полли. Но это только начало.
— Именно, — она кивнула, закуривая сигарету. — После такого эфира нас завалят звонками. Теперь тебя потянут на общенациональные каналы. CBS, NBC… Готовься. Ты стал самым известным грешником Америки за один вечер. А это продается лучше всего.
Я скомандовал зайкам залезать в Бьюик, нажал на газ, направляя «Роадмастер» обратно к офису. В зеркале заднего вида отражались огни ночного Голливуда. Пятьдесят тысяч долларов налогов… Что ж, придется их заработать. Слово есть слово.
* * *
Когда мой «Роадмастер» свернул на бульвар Уилшир, я понял, что у нас проблемы. Огни ночного города теперь освещали не просто улицу, а живой, колышущийся океан ненависти.
Перед зданием «Ловеласа» собралась внушительная толпа. Это не были те любопытные зеваки, что стояли здесь утром. Теперь здесь были люди с плакатами: «Защитим наших детей!», «Нет порнографии в Город Ангелов!», «Срам но Уилшире!». Мужчины и женщины в шляпках, с зонтиками-тростями потрясали кулаками в сторону наших окон.
— Похоже, твое выступление по ТВ добавило керосина в огонь, Кит, — Полли пригнулась на сиденье, когда мимо лобового стекла пролетел какой-то гнилой фрукт. — Нас сейчас линчуют.
Я вырулил к въезду. У входа стоял патруль полиции — двое офицеров в синих формах вяло сдерживали напор самых буйных. Увидев мою машину, толпа взревела с новой силой. «Грязный извращенец!», «Подонок!», «Вон из города!».
Из здания показался Гвидо. Его обычно непроницаемое лицо сейчас выражало крайнюю степень озабоченности. Он быстро снял тяжелую цепь с временного заграждения и махнул мне рукой. Я заметил, что за его спиной рабочие в быстром темпе монтируют полноценные раздвижные ворота — массивные, стальные. Наконец, дело сдвинулось с мертвой точки. Да, пока со временным разрешением, но
Я заехал во внутренний двор, Гвидо подошел к окну автомобиля, когда я заглушил мотор
— Босс, обстановка дрянь. Я вызвал всех ребят, даже тех, кто был не в смене. Поставил людей на крыше и у черного входа. Как бы эти святоши не взялись за камни или коктейли Молотова.
— Молодец, Гвидо. Держи периметр. Я сейчас позвоню шефу полиции Паркеру, — я вышел из машины, чувствуя, как адреналин колотит в висках.
В холле было душно, телефонные аппараты на её стойке Долли разрывались от звонков.
— Кит, это кошмар! — секретарша вскинула на меня усталые глаза. — Телефон не умолкает ни на секунду. Проклятия, угрозы взорвать здание, письма с угрозами… Вышли вечерние газеты. Тебе лучше на это не смотреть. Можешь инфаркт схватить.
Она кивнула на пачку газет на краю.
— У меня крепкое сердце
Я велел Долли собрать всех сотрудников в холле, взял верхнюю газету — «Лос-Анджелес Экзаминер». Заголовок на первой полосе кричал: «ПОРНОГРАФИЯ НА УИЛШИР: ВЫЗОВ МОРАЛИ И УНИЖЕНИЕ ПРАЗДНИКА». Издания Херста не стеснялись в выражениях. В статьях «Ловелас» называли гнойником на теле общества, а меня — «циничным дельцом, торгующим женским телом ради наживы». Они приплетали всё: от поругания образа Мэрилин Монро до «угрозы национальной безопасности через разложение устоев». Особенно мне перепало, что журнал вышел 7-го декабря — в день скорби по павшим во время нападения японцев на Перл-Харбор.
Дочитать передовицы я не успел — собрались сотрудники. В воздухе висела гнетущая тишина, прерываемая лишь гулом толпы за окнами. Все смотрели на меня — кто с надеждой, кто с плохо скрываемым страхом. Особенно «зайки».
Я поднялся на вторую ступеньку лестницы, чтобы меня было видно всем.
— Слушайте внимательно! — мой голос прозвучал жестко, разрезая гул. — Я знаю, что вам страшно. Я знаю, что газеты называют нас преступниками. Но посмотрите на это с другой стороны. Если бы мы сделали скучный, никому не нужный журнал, стали бы они так орать? Нет! Они кричат, потому что мы ударили в самое больное место — в их ханжество, в их лицемерие. Наше дело правое, потому что мы боремся за свободу. Победа будет за нами, потому что будущее принадлежит нам, а не этим крикунам с плакатами. Враг будет разбит его же собственной злобой!
Кто-то из парней-редакторов одобрительно свистнул, девчонки чуть выпрямились.
— Сейчас всем разойтись по рабочим местам. Ларри, Полли — проследите, чтобы никто не уходил через парадный вход. Пользуйтесь только черным ходом и по двое-трое. Гвидо обеспечит сопровождение до машин. Я иду звонить в полицию.
— Да им плевать на нас — мрачно произнес Синклер — Они еще и рады будут, если толпа пойдет на штурм.
— Давайте без пораженчества!
Я заперся в кабинете и набрал прямой номер Уильяма Паркера, шефа полиции Лос-Анджелеса. Мы были шапочно знакомы с ним, после встречи в «Маджестике». Увы, сейчас голос Паркера был холоднее льда.
— Мистер Миллер, — рявкнул он, не дожидаясь приветствия. — Вы хоть понимаете, какую кашу заварили? Полиция города не обязана защищать издательство, которое само, намеренно провоцирует народный гнев!
— Уильям, послушайте… — начал я.
— Нет, это вы послушайте! Я видел журнал. Он отвратительный! Это грязь, мистер Миллер. Как можно так относиться к женщинам? Голливуд — это то, что кормит и поит этот город, это наша гордость, а вы выставляете его главную звезду портовой шлюхой!
— Вам нужен второй Уоттс, шеф? — я перебил его, тоже повысив голос. — Если эта толпа, подогретая херстовскими газетами, разгромит мой офис, думаете, они на этом остановятся? Да там половина пьяные, накурившиеся травкой.
Тут я, конечно, сильно преувеличивал, но а как иначе?
— Толпа, почувствовавшая вкус крови и безнаказанности, пойдет дальше. Они пойдут крушить студии, магазины, дома тех, кто им не нравится. Вы хотите войти в историю как шеф полиции, который допустил погромы в городе второй раз за год?
