— Гвидо, — серьёзно сказал я, — иногда самолёт — это просто самолёт.

— То есть пас?

— То есть пас.

Он расхохотался и откинул кресло.

* * *

Час полёта прошёл как один глоток воды. За иллюминатором сначала висели рваные облака, потом пошла серая каша, и в эту кашу мы и ввалились на снижении. Самолёт мотало порывами ветра с дождем. Кто-то впереди ахал. Гвидо хладнокровно дожёвывал леденец.

В Новом Орлеане нас встретило не южное гостеприимство, а полноценный шторм. Пока бежали от трапа до автобуса, я успел вымокнуть так, будто кто-то от души плеснул на меня ведро воды. Ветер швырял в лицо мокрые листья, дёргал полы пальто, выл в проводах фонарей. Где-то в стороне залива гремело — глухо, утробно, по-взрослому.

— Добро пожаловать на юг, — пробормотал Гвидо, отряхиваясь у выхода из терминала. — Тёплый, гостеприимный юг. Мать его.

Такси нашли быстро. Водитель — пожилой темнокожий мужик с серебряной щетиной и глазами, повидавшими все ураганы Луизианы со времён Рузвельта — оглядел нас в зеркало заднего вида и сочувственно покачал головой.

— Шторм идёт, господа. Большой. Вам бы из дома сегодня лучше не выходить.

— Так мы и не выходили, — буркнул Гвидо, выжимая воротник. — Это нас вынесло.

Старик хмыкнул, вырулил на залитую водой трассу, и щётки на лобовом стекле запели свою монотонную песню.

— В отель «Ройал», стало быть? Хорошее место. Старое. Стены толстые — никакой ветер не возьмёт. Я там в сорок пятом ночевал, когда Бетси на нас шла.

Дорога превратилась в реку. Машины ползли с включёнными аварийками, фары превращались в размытые пятна. По стёклам — сплошной поток. Гвидо смотрел в окно с детским любопытством, я устало откинулся на спинку. День получался длинный — слишком длинный.

В отель мы ввалились уже вконец промокшие. Портье — холёный мальчик в жилетке — окинул нас взглядом, в котором профессиональная вежливость воевала с искренним сочувствием, и быстро оформил ключи. На рецепции пахло кофе и старым мастикой, которой натирали пол. Где-то в глубине лобби тикали огромные напольные часы.

— Ресторан ещё работает? — спросил я.

— Ещё пятнадцать минут, сэр. Кухня закрывается, но мы вас покормим.

Поднялись в номера, побросали сумки, переоделись в сухое — и спустились вниз. В ресторане было пусто, как в музее после закрытия. Мы оказались последними посетителями. Официант принёс нам по стейку и по бокалу красного, потому что «в такую погоду, джентльмены, иначе нельзя».

Ели молча. Усталость накрыла как одеялом — тяжёлым, шерстяным. Гвидо несколько раз порывался что-то сказать, но в итоге только зевал в кулак.

— Спать, — сказал я наконец, отодвигая тарелку.

— Спать, — согласился он.

Поднялся в номер, задёрнул шторы — и всё равно сквозь них пробивались синие вспышки молний над заливом. Где-то далеко погромыхивало. Я скинул халат, рухнул в кровать, и последняя моя мысль перед тем, как провалиться, была не про Анджелину, не про Китти с зайками, и даже не про шторм.

А про то, что завтра в этом проклятом, мокром, грозовом городе у меня начнётся поиск закладки контрабасов. И что-то мне подсказывало — лёгкой она не будет.

* * *

Новый Орлеан — город с характером. С утра он показал нам, что умеет быть не только злым, но и щедрым. Ураган, который всю ночь скрёбся в окна и громыхал где-то над заливом, под утро решил, что этот Луизиана ему неинтересна, и ушёл куда-то на восток, к Миссисипи. Унёс с собой ливень, ветер и полтора дерева, выломанных у соседнего парка.

Зато оставил подарочек — холод. Настоящий, кусачий, нетипичный для этих широт. К утру термометр за окном показывал такое, что аборигены, наверное, доставали из чуланов свитера, не надёванные с прошлого десятилетия. А к восьми утра пошёл снег. Редкий, мокрый, нелепый — он касался мостовой и тут же таял, превращая улицы в липкую серую кашу.

Я смотрел на это безобразие из окна ресторана, ковыряя вилкой яичницу-болтунью.

— Видали? — Гвидо ткнул пальцем в стекло. — Снег. В Новом Орлеане.

— Декабрь же

— Да тут и в январе не всегда бывает снег

Гвидо тяжело вздохнул, вернулся к своему омлету. Я подождал, пока официант отойдёт, и придвинул к нему через стол пухлый конверт.

— Тут триста баксов. Сходишь после завтрака в прокатную контору. Возьми машину — но не «Линкольн» и не новое. Что-нибудь… — я пощёлкал пальцами, подбирая слово, — невзрачное. Чтобы ехало, но чтобы на ней никто второй раз глаз не задержал.

Гвидо приподнял бровь.

— Какие планы, босс?

— Оденься попроще. Совсем просто. Кепка, перчатки. К десяти жду у входа.

— Куда поедем?

— Эспланейд.

Вилка в руке Гвидо застыла на полпути ко рту. Он медленно опустил её обратно на тарелку и посмотрел на меня так, будто я только что предложил искупаться в Миссисипи нагишом.

— Эспланейд, — повторил он без выражения.

— Да. В чем проблема?

— Босс. — Он наклонился ко мне через стол. — Это дерьмовый район. Серьёзно дерьмовый в этом городе. Там каждый второй фонарь не работает, а каждый первый — уже расстрелян из дробовика. Полно банд цветных, и это не та публика, которая интересуется автографами на журналах.

— Откуда такие сведения? — я искренне удивился.

— Босс. — Гвидо посмотрел на меня с почти отеческим сожалением. — Кто не знает Эспланейд? Это как Гарлем в Нью-Йорке.

— Тем более, — я отхлебнул кофе. — Туда нельзя въезжать на белом «Кадиллаке» с гирляндой. Поэтому — давай попроще. Кепки натянем пониже, перчатки, шарфы.

— Лица будем скрывать?

— Типа того

— А что мы там забыли-то?

— В одном заброшенном доме лежит кое-что моё. Надо забрать.

Гвидо несколько секунд молча на меня смотрел. Потом медленно кивнул — так, как кивает человек, который привык не задавать лишних вопросов, даже когда очень хочется. Сгрёб конверт, сунул его во внутренний карман пиджака, допил кофе одним глотком и поднялся.

— К десяти буду у входа

Он ушёл, а я ещё минут пять сидел над остывающей чашкой. Потом тоже встал и вышел в город.

Через дорогу от отеля, на углу, торчал универсальный магазин — из тех, где продают всё, от батареек до рыболовных снастей. Я зашёл туда и за двадцать минут собрал себе нужный гардероб. Куртка — брезентовая, тёмно-серая, с потрёпанным мехом по воротнику, пахнущая складом и нафталином. Джинсы — обычные, прямые, без всяких модных загибов. Кеды — синие, кепка — серая, на пол-лица, с длинным козырьком. Перчатки тонкие кожаные. Шарф — тёмный, шерстяной, грубой вязки.

Кассир — толстая женщина с волосами, выкрашенными в цвет «свекла на закате», — пробила всё, не поднимая глаз. В таком магазине люди вообще не привыкли смотреть друг другу в лицо. Это меня устраивало.

В номере я разложил покупки на кровати, посмотрел на них с лёгкой грустью. Пиджак с подкладкой «Бриони», в котором я обычно гулял, отправился в шкаф. Туда же — итальянские туфли. Я переоделся неторопливо, методично, как солдат перед выходом. Рукава куртки оказались чуть длинноваты — закатал. Кепка села как влитая.

Достал из чемодана кобуру. Подплечная, мягкая, разношенная за этот месяц под мою конкретную руку. Надел поверх рубашки, затянул ремни. Потом — револьвер. Старый добрый «Смит-Вессон» тридцать восьмого, верный, как пёс. Вез его прямо в самолете, благо досмотра нет никакого от слова совсем. Откинул барабан, проверил — все шесть патронов на месте. Защёлкнул обратно, сунул в кобуру. Сверху накинул куртку. Подошёл к зеркалу, повернулся боком — не выпирает. Хорошо. Даже попрыгал. Все было удобно, ничего не елозило.

Россыпь патронов из коробки рассовал по карманам куртки и джинсов — по шесть-семь в каждый. Не для войны — на чёрный день. Я не люблю эти чёрные дни, но они меня находят с обидной регулярностью.

Шарф намотал на шею, прикрыв подбородок и рот. Посмотрел в зеркало в последний раз. На меня оттуда смотрел незнакомый мужик — тень от козырька, серый невыразительный силуэт, лица почти не видно. Один из тысяч. Именно то, что нужно — опознать невозможно.