Разобравшись с письмами, я перешел к смете и бизнес-плану по серфам. Пора было вникнуть в цифры и принять решения.

Переговоры с Гудманом прошли удачнее, чем я рассчитывал. Сол оказался именно таким, каким я его запомнил по первой встрече в Сан-Франциско — основательным, молчаливым, с ладонями-тисками и упрямым калифорнийским лбом. Сели мы в переговорной вчетвером: я, Сол, Китти с финансовыми выкладками и Ларри, которому придется тянуть и это направление тоже. Просидели до часу ночи, выпили три чайника кофе и прикончили почти весь поднос сэндвичей, который прислали из соседней закусочной. Зато вышли оттуда уже партнёрами. В основе договорённости — учреждение отдельной компании под рабочим названием «Goodman-Miller Boards, Inc.», с регистрацией в Делавэре — минимальные налоги, удобное корпоративное право. Это придумала Китти. Производство Сола планировалось на старой промышленной площадке в Сан-Франциско — в районе Хантерс-Пойнт, где она нащел цех площадью около восьмисот квадратных футов, с сушилкой, покрасочной и небольшим стеллажным складом. Расширять его мы договорились сразу — дополнительные три тысячи квадратных футов в соседнем здании, Сол уже вёл переговоры с владельцем, аренда обходилась в триста пятьдесят долларов в месяц. Немного по моим нынешним оборотом.

Доли мы распределили так: шестьдесят процентов — у меня, сорок — у Сола. Я принёс в проект основной капитал плюс брендинг, дистрибуцию через сеть «Ловеласа» и рекламу в журнале, он — технологию, оборудование, ноу-хау и личное имя мастера. Сол сначала хмурил брови, но когда я ему объяснил, что реклама его досок на развороте «Ловеласа» стоит по нашим прайсовым ценам полторы тысячи долларов за одну публикацию, и что он будет получать такую рекламу бесплатно в каждом втором номере — сразу подобрел и все подписал. Директором производства стал сам Сол. Небольшие доли я выделил Китти и Ларри. Они должны были курировать финансы и продажи.

Цифры получались внушительные, но подъёмные. Общие инвестиции в запуск — сорок две тысячи долларов. Из них: оборудование и расширение цеха — восемнадцать тысяч; закупка материалов девять тысяч; зарплаты пяти рабочих на полугодие (четверо плотников-мастеров плюс двое помощников) — около одиннадцати тысяч; реклама, упаковка, логистика — четыре тысячи. Из этих сорока двух Сол вкладывал тринадцать — то, что у него уже было в оборудовании и запасах. Я вносил остаток. Двадцать девять тысяч. Плюс-минус.

Продавать доски мы планировали по восемьдесят девять долларов за штуку — это средний сегмент. Производственная себестоимость с материалами, зарплатой и амортизацией выходила в районе тридцати двух долларов на одну доску. Маржа — пятьдесят семь долларов с каждой. Весьма прилично. На тираж в триста досок за первый квартал это давало валовый доход в двадцать шесть тысяч семьсот. Если удастся продать все триста — мы отбиваем почти половину моих вложений за три месяца.

А я рассчитывал, что продадим. Потому что у меня был один козырь, который Сол пока ещё не вполне оценил.

Козырь назывался «Ловелас».

Ларри уже разработал — точнее, сделал первые наброски — двух разворотов для рекламы в третьем номере журнала. Первый разворот — девушка в купальнике на пляже Малибу, с доской работы Сола, позолоченный закат, подпись: «Goodman-Miller. Сделано для тех, кто умеет кататься». Второй — мужчина в белых брюках и расстегнутой рубашке на веранде у океана, рядом прислонена доска, на заднем плане — две девушки в откровенных купальниках, спиной. Подпись: «После волн — свои маленькие удовольствия».

Плюс — и это то, на чём Сол чуть не задохнулся, когда я ему в переговорной показал таблицу, — я намеревался включить минимум одну зайку на каждую рекламную фотосессию. Шерил или Камилла на доске — это уже не реклама доски, это реклама образа жизни. А образ жизни продаётся в двадцать раз дороже железки.

Я листал страницы дальше. Вторая таблица — план продаж на год. Первый квартал — триста досок. Второй — пятьсот. Третий — восемьсот. Четвёртый — тысяча. К концу первого года — совокупный объём продаж двести тридцать пять тысяч долларов, чистая прибыль после налогов, зарплат и амортизации — около сорока семи тысяч. Это были мои ожидания. Сол, кстати, считал, что продадим меньше — тысяч на сто восемьдесят от силы.

Третья страница — самая мной любимая. Перспективы на два-три года. При удачной раскрутке и при правильном позиционировании «Goodman-Miller Boards» могли стать если не лидером, то одним из трёх крупнейших игроков на западном побережье. Доля рынка досок для сёрфинга в Калифорнии — около трёх миллионов долларов в год. По моим прикидкам — через пару лет она должна удвоиться. Пляжная культура все больше проникает в массы, особенно популярна доска у молодежи.

Тут конечно, можно все ускорить. Например, написать сценарий фильма «На гребне волны». Примерный сюжет я помнил — молодой полицейский, подруга серферша, грабители банков с философией свободы… Тоже отъявленные серферы. В сам фильм поместить продакт-плейсмент новых досок от Гудман-Миллера. И дело в кармане. Получается, что мне есть о чем поговорить с голливудскими продюсерами на рождественских вечеринках.

А дальше можно замахнуться и на плавки, и на купальники, и на солнечные очки. Весь «пляжный образ жизни». Я-то знал, куда Калифорния идёт в следующие двадцать лет… Бич-бойс, Биг-Сур, Малибу как икона стиля, Брайан Уилсон, Эндлесс-саммер. Это все уже начинало прорастать, но пока робко. А мы с Солом как раз и ляжем под этот тренд — и не просто ляжем, а возглавим.

* * *

Анжелина в последний раз прошла мимо меня — уже мягким полушагом, потому что салон засыпал, и лампы приглушили. Она посмотрела на меня как-то странно, потом показала глазами в конец самолета. И пошла туда, вновь выписывая восьмерки свои тугим задом.

Этот взгляд не спутаешь ни с чем. В нем не было дежурной вежливости «Pan Am», в нем был чистый, концентрированный вызов.

Девушка скрылась за тяжелой занавеской, а я остался сидеть, чувствуя, как внутри начинает туго натягиваться невидимая струна.

Я знал, что стюардессы сейчас — это элита, богини неба, за которыми охотятся все холостяки побережья. И сейчас одна из этих богинь только что стрельнула в меня глазами и не просто так. Я выждал пару минут. В салоне «Дугласа» царил полумрак. Монотонный гул турбин действовал на пассажиров как колыбельная: кто-то спал, натянув плед до подбородка, кто-то дремал с открытым ртом, выронив газету. Мой сосед по ряду вообще храпел так, будто пытался перекричать двигатели. За нами никто не следил. Весь мир остался там, внизу, крошечными огоньками под слоем облаков.

Я встал и с наслаждением потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Тело требовало разрядки — слишком много встреч, слишком много цифр в голове за последние дни. Пора было переключиться на что-то более… осязаемое. И упругое.

Я пошел по проходу, стараясь ступать бесшумно. Мягкий ковролин скрадывал шаги. Занавеска в хвосте самолета отделяла мир сонных пассажиров от «кухни» бортпроводников. Если там никого, если остальные стюардессы сейчас в голове самолета или отдыхают в своем отсеке… значит, я всё понял правильно.

Я отодвинул плотную ткань.

Там была только она. Анжелина возилась у стойки с напитками, наклонившись и повернувшись ко мне спиной. Боже, какая у нее была фигура. Форменная юбка-карандаш сидела на ней так плотно, что подчеркивала каждый изгиб, каждый сантиметр ее натренированных ног. Свет падал сверху, выделяя светлый пушок на ее обнаженной шее — там, где заканчивалась аккуратная укладка и начинался воротничок блузки. Она была идеальна в своем сосредоточенном молчании.

Я не стал давать о себе знать кашлем или словами. Просто шагнул вперед и рывком задернул занавеску, отрезая нас от остального мира окончательно. В ту же секунду я прихватил ее сзади, обхватив руками за талию и прижав к себе попой. У меня уже встал и девушка явно чувствовала.

Она тихо ахнула, но звук утонул в гуле двигателей. Анжелина резко обернулась в моих руках, ее дыхание участилось. Глаза были затуманены — не то страхом, не то предвкушением. Она уперлась ладонями мне в грудь, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию, но я только плотнее прижал ее к перегородке.