Поцелуй Романа Михайловича по-прежнему горел на моих губах, хотя прошло уже больше часа с тех пор, как мы расстались. Точнее — как я сбежала, вырвавшись из его объятий. Я была смущена, раздражена, разочарована и… очарована, если все эти состояния вообще возможно смешать в одну кучу…

Он не отпустил меня по важнейшему делу. Устроил тут, видите ли, сцену ревности. Интересно, «спасал репутацию» от чего? Думал, за нами все следят из окон? И потому демонстративно полез целоваться, чтобы никто не вздумал сомневаться в истинности нашей помолвки? Что за глупости? Да кому это вообще надо???

Впрочем, я понимала: любопытных в медицинском комплексе действительно много. И за нами вполне могли подглядывать. Но ведь ничего такого не произошло. Он раздул ситуацию из ничего!

Я кипела-кипела и, наконец, сдулась.

К счастью, Василиса сейчас отсутствовала. Она была на работе, и я могла лежать в кровати, пялиться в потолок и пытаться разобраться в своих чувствах.

В конце концов, мне это надоело. Проводить вечер в мучительных раздумьях я не собиралась. И если уж так вышло, что я не попала в отделение отверженных, то нужно хотя бы сходить в библиотеку.

Кстати, да. Главврач лично разрешил мне её посещать и использовать любые учебники, какие только захочу. Это был его подарок мне. Скажу честно — подарок замечательный.

Библиотека находилась в главном административном здании медицинского комплекса. Туда-то я и направилась, набросив на голову шаль потеплее.

Помещение встретило меня тишиной и величественными стеллажами, высящимися в каждом углу. Оно было внушительного размера. Множество книг и свитков заполняли полки.

Я даже не стала подходить к библиотекарю, потому что не знала, что именно хочу найти. Начала бродить между рядами, рассматривая названия книг.

И вдруг краем глаза заметила знакомый силуэт.

Каково же было моё изумление, когда я увидела Романа Михайловича за одним из столов, тщательно листающим огромную книгу.

Я не хотела к нему подходить. Наоборот, мне хотелось спрятаться. После того поцелуя я чувствовала неожиданное смущение, приправленное злостью, конечно же.

Однако Роман Михайлович безошибочно поднял голову, будто почувствовал мой взгляд, и наши глаза встретились. Я замерла, пойманная в ловушку, и поняла, что, если прямо сейчас убегу, он догадается о моём смятении.

А это было бы унизительно.

Я повыше задрала подбородок и решительно направилась к нему. Клин клином вышибают, так сказать.

Роман Михайлович удивлённо следил за мной, и когда я остановилась рядом, вопросительно приподнял бровь.

— Не ожидала вас здесь увидеть, доктор, — произнесла я самоуверенно, хотя никакой уверенности на самом деле не чувствовала.

— Честно говоря, я вас тоже не ожидал, — ответил молодой человек и неожиданно предложил: — Присаживайтесь рядом. Поработаем вместе.

Я удивилась и только сейчас поняла, что уже успела схватить с полки какую-то книгу и даже не вернула её обратно. Села. Положила её на стол и начала листать с таким видом, словно именно за ней в библиотеку и пришла.

Потом невольно покосилась на те записи, которые читал Роман Михайлович… и пропала.

Он изучал большую медицинскую монографию о последствиях раневых инфекций после полостных операций — редкость для местной литературы. На полях было множество пометок, а рядом лежала выцветшая схема строения брюшины.

Для терапевта это было знакомо. Для хирурга — необходимо.

Я наклонилась ближе и вдруг увидела грубую, совершенно неправильную рекомендацию: о промывании раны крепким раствором спирта, который, наоборот, повреждает ткани, усиливая некроз.

И прежде, чем успела себя остановить, слова сами сорвались с губ:

— Но здесь ещё должен быть учтён нюанс… — я провела пальцем по строке. — При воспалении брюшины нельзя использовать такие агрессивные антисептики. Они разрушают эпителий. Нужно… хотя бы слабый раствор карболки или перевязки с подогретым солевым раствором. А ещё — дренирование. Обязательно.

Я проговорила это так увлечённо, что забыла, где нахожусь. Только когда подняла глаза, увидела взгляд Романа Михайловича — прямой, внимательный, даже потрясённый.

— Тоже наследие от вашего отца? — тихо спросил он.

Я вздрогнула и поспешила улыбнуться.

— Можно и так сказать.

Он медленно закрыл книгу, словно забывая о её содержимом, и посмотрел на меня уже иначе — так, как смотрят на коллегу, на равную себе.

И разговор сам собой понёсся дальше — о методах предотвращения заражения крови, о различиях между поверхностным воспалением и глубоким, о том, как правильно наблюдать пациента после операции. Я отвечала, он уточнял, спорил, соглашался — и всё это было удивительно легко, естественно, невероятно увлекательно.

Мы словно дополняли друг друга. И это было… потрясающе.

Я знала, что Роман Михайлович — отличный доктор. Я действительно уважала его как коллегу. Но с ним оказалось настолько интересно болтать о медицине, что я пришла в неописуемый восторг. Даже злость моя исчезла, а сердце так быстро забилось в груди, что я поняла: неизбежно влюбляюсь.

Да, хватит уже бежать от этой правды. Роман Михайлович, несмотря на свой отвратительный характер и не самое приятное начало нашего знакомства, был удивительным человеком.

И вдруг мне стало печально. Печально от того, что на самом деле у всего этого не может быть истинного продолжения. Роман Михайлович вел себя со мной странно — то ревновал, то целовал. Но если бы он действительно имел ко мне настоящий интерес, думаю, ему бы ничего не стоило в этом признаться. А так всё это — лишь глупая игра, конец которой неизбежно настанет.

И я запретила себе думать о таком развитии событий. Тотчас же посуровела, решив уйти. Поднялась на ноги, попрощалась, поблагодарила за разговор, хотя получилось это несколько суховато и вызвало у Романа Михайловича удивление.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Вернув книгу на место, я поспешила прочь из библиотеки, а сама думала о том, что мне стоит побольше думать о лекарствах, а не о чём-либо другом.

— Как вы с Романом Михайловичем познакомились?

Такой вопрос от Миши оказался неожиданным. Мы работали в лаборатории вечером следующего дня. Я посмотрела на него с лёгким удивлением, а потом пожала плечами.

— Я пришла работать в отделение хирургии санитаркой. Вот и всё знакомство.

Он удивился.

— Но ведь взаимный интерес не мог появиться на пустом месте. У вас слишком разные статусы. Насколько я слышал, Роман Михайлович — настоящий княжич.

Мне не хотелось рассказывать какие-то байки, но обижать Михаила молчанием было бы нехорошо.

— Всё это крайне сложно, — ответила уклончиво. — Иногда так бывает, что даже совершенно неподходящие друг другу люди притягиваются.

— Ты любишь его? — вопрос не в бровь, а в глаз.

Я вздрогнула и посмотрела на товарища несколько настороженно. Что мне сказать? Люблю ли? Любовью мои чувства назвать сложно. Симпатией — да. Увлечением — возможно. Но признаваться в этом не хотелось. Однако отвечать что-то нужно.

— Как и у любой пары… между нами есть чувства, — ответила сухим тоном, давая понять, что эти расспросы мне неприятны.

Но Михаил, как будто проигнорировал этот знак.

— Но если вы влюблены друг в друга, почему так редко видитесь? Почему ты так часто печальна? Мне кажется, что тебя принудили к этой помолвке. По крайней мере, создаётся такое впечатление.

Вот теперь Михаил меня удивил. Он смотрел на меня уже не весело, не пытливо, как обычно, а серьёзно и напряжённо.

И под взглядом этих внимательных глаз я неожиданно почувствовала усталость. Усталость от необходимости притворяться, играть роль в этой фиктивной помолвке. Захотелось сбросить с себя это ярмо, которое с каждым днём доставляло всё больше печали.

И я вдруг произнесла:

— На самом деле, я не уверена, что эта помолвка продержится достаточно долго, — сказала на выдохе. — Скорее всего, она закончится в ближайшем будущем, потому что наши пути разойдутся, и всё станет на свои места.