Ночь перевалила за середину, но Рим и не думал спать. Внизу, в главном зале «Сломанного Пилума», всё еще гуляли — звенели кубки, кто-то фальшиво горланил походную песню германских легионов, слышался визг портовых девок и тяжелый стук кулаков по дубовым столам. Плебс пропивал сестерции, щедро разбросанные эдитором на трибунах амфитеатра.

Мурена выскользнула через окно на узкий деревянный балкончик черного хода, бесшумно, как тень, спрыгнула на кучу гниющей соломы в тупике и плотнее закуталась в свой грубый темный плащ. Тело под тканью всё еще хранило жесткое тепло Артория, а мышцы сладко ныли после безумной гонки на арене и не менее яростной схватки в постели легата. Но расслабляться было рано.

Она углубилась в лабиринт кривых, неосвещенных переулков Субуры. Мурена двигалась от тени к тени, профессионально избегая пятен лунного света, шарахаясь от редких патрулей вигилов с их факелами и обходя стороной кучки загулявших пьяниц. Пересекая квартал за кварталом, она спустилась ближе к Тибру, туда, где воздух пах сыростью, речным илом и специями из восточных доков.

Здесь таверны были еще грязнее и мрачнее. Мурена скользнула в открытую дверь заведения, над которым криво висела вывеска с намалеванным якорем, ни на секунду не задерживаясь в пропахшем кислым вином основном зале, юркнула в узкий коридор и безошибочно нашла нужную дверь в самом конце. Войдя, она плотно притворила ее за собой и задвинула деревянный засов.

В комнате было совершенно темно, окна закрывали плотные ставни. Пахло дешевым воском и старой пылью. Мурена не видела собеседника, но чувствовала его присутствие — слабое дыхание в дальнем углу и едва уловимый запах розового масла и сандала, который невозможно было скрыть никакой грязью.

Она потянулась к огниву на столе.

— Оставь свет, — произнес голос из темноты.

Голос был спокойным, властным, но латынь звучала в нем чуждо. Гласные были слишком протяжными, а согласные — гортанными и жесткими. Так говорили люди, для которых родным языком был язык пустынь и высоких восточных плато. Лицо и фигура незнакомца оставались скрытыми во мраке.

— Что ты мне принесла? — спросил он.

Мурена оперлась бедром о стол и скрестила руки на груди.

— Всё подтвердилось, — ровным тоном ответила она. — Твои догадки верны. Легионы Альбина выступают в поход. Сразу после окончания Игр, как только губернаторы и вассальные царьки разъедутся по своим провинциям.

В темноте послышался легкий шорох — возможно, незнакомец поправил складки одежды.

— Это подтверждают и другие мои люди в Городе, — произнес он задумчиво. — Похоже, это правда. Альбин действительно решил бросить кости.

— Конечно, это правда, — хмыкнула Мурена. — Мой источник узнал это из первых уст. Прямо из пасти волка.

Незнакомец помолчал. В тишине комнаты слышался лишь отдаленный плеск речной волны.

— Я всё равно не понимаю, — заговорил он снова, и в его голосе проскользнула холодная подозрительность. — Какой твой интерес в этом деле? Зачем ты рискуешь шеей?

— А что именно тебя смущает? — Мурена повела плечами в темноте. — Эти римские ублюдки сделали меня рабыней. Они заставили меня убивать таких же бедолаг на песке на потеху жирной, потной толпе. Я хочу им отомстить. Я хочу разрушить их планы, пустить им кровь и посмотреть, как горит их Империя. Только и всего. Неужели этого недостаточно?

— Рим обратил в рабство половину мира, — философски отозвался человек из темноты. — Он оскорбил и унизил миллионы. Если бы каждый гладиатор мог планировать падение Империи, от Города давно бы остались одни камни. В тебе есть что-то еще. Должно быть что-то еще. Одной злости мало для того, чтобы плести такие тонкие сети.

Мурена долго молчала. Она слушала свое дыхание, решая, стоит ли открывать эту дверь. Наконец, она сухо произнесла:

— Я была родственницей императора.

В углу раздался тихий смешок, полный искреннего удивления.

— Вот как? В самом деле? Родственница Божественного Альбина? И он знает, что его кровь развлекает чернь с трезубцем в руках?

— Я не родственница Альбина, — процедила Мурена, и ее голос стал похож на шипение рассерженной змеи. — Я кровь покойника. Септимия Севера.

Она сделала паузу, давая словам осесть.

— Очень дальняя родня. Боковая ветвь. Честно говоря, настолько дальняя, что мы сами почти забыли об этом родстве. Мой отец владел небольшим поместьем, мы жили тихо. Я даже не подозревала о том, что во мне течет кровь пунийских царей, пока в наши двери не вломились легионеры Альбина. Это было сразу после битвы при Лугдуне. Они вычищали всех, в ком была хоть капля крови Севера.

Мурена говорила отстраненно, словно читала отчет о поставках зерна, но в этой монотонности скрывалась бездна ледяной ненависти.

— Они убили отца прямо в атриуме. Старшему брату перерезали горло. Мою мать и старшую сестру они по очереди насиловали на обеденном столе, пока те не перестали дышать.

— А тебя? — тихо спросил незнакомец.

— Меня поначалу не тронули. Я была младшей. Они рассчитывали продать девственницу подороже в какой-нибудь восточный гарем или богатый лупанарий в Кампании. Но я… я оказалась слишком дикой. Я дралась, как сорвавшаяся с цепи сука. Одному центуриону я выбила зуб кувшином, другому расцарапала лицо так, что он чуть не лишился глаза.

Она криво усмехнулась в темноте, инстинктивно коснувшись переносицы.

— В итоге командир отряда потерял терпение. Он сломал мне нос рукоятью меча. Потом меня всё-таки изнасиловали. Все по очереди. А когда закончили, швырнули в повозку к рабам и продали не в лупанарий, а в лудус. В гладиаторскую школу для смертников, где таким, как я, место. И вот я здесь.

Незнакомец в углу молчал довольно долго. Затем раздался его тихий, сухой смех.

— Отличная история. Просто античная трагедия. Клянусь Митрой, я мог бы рассказать про свою жизнь примерно такую же, только с другими декорациями. Интересно только, сколько в ней правды?

Мурена равнодушно пожала плечами, хотя он и не мог этого видеть.

— Хочешь верь, хочешь нет. Мне как-то всё равно. Моя задача — поставлять тебе сведения из постелей римских командиров, а твоя — платить мне золотом Парфии. Остальное не имеет значения.

— И всё же, — голос незнакомца стал вкрадчивым, почти интимным. — А тебе не жалко будет потерять своего красавчика-легата? Если наша армия… если армия Парфии разобьет легионы Альбина в песках Месопотамии, римская кровь потечет рекой. Твой любовник может не вернуться.

Ответила она не сразу. Перед глазами на миг возникло изрезанное шрамами лицо Квинта.

— Всех вы всё равно не убьете, — наконец произнесла она твердо. — Римлян слишком много. Возможно, Арторий будет среди тех, кто выживет. Он хитер и умеет беречь свою шкуру. Если Альбин сломает зубы на Востоке и потеряет армию, в Риме начнется хаос. Арторий может вернуться и возглавить тех, кто захочет свергнуть ослабевшего тирана. Он будет править послевоенным Римом, освобожденным от династии Альбинов.

— Вот как, — в голосе шпиона послышалась откровенная насмешка. — Значит, ты надеешься стать при нем императрицей? Взойти на Палатин?

— Всё может быть, — невозмутимо ответила Мурена. — Я же сказала. Нити Судеб сплетаются причудливо.

В темноте раздался звонкий металлический стук. Что-то тяжелое упало на деревянный стол.

— Что ж, — сказал незнакомец, поднимаясь со скрипучего стула. Его силуэт на мгновение заслонил едва пробивающийся сквозь щели ставней свет. — Ты была верна мне и говорила только правду. Оставим в стороне твой рассказ про родство с Севером, о котором я не знаю, что и подумать… В любом случае, это не имеет значения. Здесь золото. Тебе хватит, чтобы купить себе свободу десяток раз. Если всё пойдет по плану, мы никогда больше не встретимся. Прощай, гладиатор.

Он шагнул к двери, но голос Мурены остановил его.

— А если всё пойдет не по плану, — произнесла она с холодной улыбкой, забирая со стола увесистый кожаный мешочек, — то я стану королевой на Востоке. Арторий обещал мне собственную сатрапию после победы над вашим Царем Царей. Я получу свой трон, так или иначе. Не в Риме, так в Персеполисе или Ктесифоне. И тогда мы встретимся снова.