Она поправила одеяло на плечах девушки и вышла из каморки, оставив патрицианку бороться с лихорадкой. Игра выходила на совершенно новый уровень.

Свежий ночной воздух ударил Мурене в лицо, когда она вышла из душных подтрибунных помещений амфитеатра. Но отдохнуть ей не дали. У самого выхода, нервно переминаясь с ноги на ногу, ее поджидал личный посланник Октавии.

— Докторе! — выдохнул он, бросаясь к ней. — Госпожа требует вас к себе. Немедленно.

Через полчаса, всё еще пахнущая железом и потом, Мурена стояла в роскошных покоях принцессы на Палатине. Октавия пребывала в состоянии абсолютного экстаза. Она расхаживала по комнате, ее глаза блестели от выпитого вина и пережитого на трибунах возбуждения.

— Это было великолепно! — воскликнула принцесса, бросаясь к Мурене и целуя ее в немытую, покрытую ссадинами щеку. — Как ты их заманила! Как они сомкнули строй! Ты сдержала свое обещание, моя сладкая!

Мурена, чье сознание было затуманено усталостью и недавним разговором с умирающей Валерией, тупо моргнула. Адреналиновый спад давал о себе знать.

— Обещание, госпожа?

— Ну конечно! — Октавия рассмеялась, всплеснув руками. — Моя личная гвардия! Мои амазонки! Я же говорила тебе, что хочу охрану из женщин-воительниц, и сегодня ты доказала, что они могут резать мужчин, как свиней. Мой отец скоро вернется с триумфом, и я должна встретить его подобающе.

Принцесса подошла к столу, взяла увесистый кожаный кошель, туго набитый золотыми ауреусами, и вложила его в руки Мурены.

— Здесь аванс, — безапелляционно заявила Октавия. — Выкупи выживших девчонок у Макрина. Я уже послала к нему стряпчего с приказом от имени префекта, он не посмеет торговаться. Приведи их в порядок. Закупи для них лучшее снаряжение — самую легкую и прочную броню, лучшее оружие. И через три дня я жду тебя и твою армию здесь, во дворце. Вы заступаете на службу.

Вернувшись в лудус далеко за полночь, Мурена велела собрать всех выживших учениц на палестре.

Пятнадцать девушек, грязные, измотанные, с перевязанными ранами и кровоподтеками, выстроились перед ней в неровную шеренгу. В их глазах читалась пустота. Они победили, но потеряли половину сестер. Они ждали новых тренировок, новых боев, новой крови.

Мурена вышла вперед. В ее руках тяжело звякнул кошель с имперским золотом.

— Вы больше не рабыни, — громко и четко произнесла она, разрезая ночную тишину. — И вы больше не выйдете на песок арены на потеху черни.

Девушки вздрогнули. По шеренге прокатился неуверенный ропот.

— Принцесса Октавия выкупает ваши контракты, — продолжила Мурена, глядя на их изумленные лица. — За вашу сегодняшнюю кровь вы получаете свободу и римское гражданство. Но главное — вы станете ее личной преторианской гвардией. Вы займете такое место в Империи, о котором ни одна из вас, брошенных в этот лудус на верную смерть, не смела и мечтать. Вы — элита.

Над палестрой повисла оглушительная, недоверчивая тишина. Рабыни, проданные за долги, военнопленные, уличные воровки — преторианки?

Первой оцепенение сбросила Береника. Смуглая македонка, чье плечо было туго перебинтовано, сделала шаг вперед. Она посмотрела на Мурену — на ту, кто бил их палками, заставлял блевать от усталости, но в итоге привел к немыслимой победе и свободе.

Береника запрокинула голову и издала дикий, гортанный, победный клич.

В ту же секунду остальные четырнадцать девушек подхватили его. Палестра взорвалась слезами, смехом и радостными воплями. Девчонки бросились к Мурене, забыв о субординации и ранах. Они подхватили своего докторе на руки и, качая, торжественно понесли ее через весь лудус. Они не забыли, кому обязаны своей славой, возвышением и шансом на новую жизнь. Для них она была уже не просто тренером — она была их богиней, их вождем. И Мурена, глядя на их лица, поняла: теперь у нее есть настоящая, безгранично преданная личная армия прямо во дворце ее врагов.

Погребальные костры сложили на рассвете за стенами лудуса. Пятнадцать тел, умащенных дешевым маслом и завернутых в чистые саваны, предали огню с суровыми гладиаторскими почестями. Девушки стояли молча, глядя, как пламя пожирает их сестер. Это была дань уважения тем, кто своей смертью купил им жизнь.

А затем, смывая с себя копоть погребальных костров и липкую кровь арены, выжившие отправились в термы лудуса.

Горячая вода в огромном каменном бассейне парила, наполняя помещение густым туманом. Мурена опустилась в воду, чувствуя, как расслабляются гудящие мышцы. Вокруг нее девушки смывали грязь, помогая друг другу распускать волосы и промывать царапины.

Сначала это были просто объятия. Береника, всхлипывая от пережитого напряжения, прижалась к Мурене. Затем чьи-то руки скользнули по бедрам, чьи-то губы коснулись влажной шеи. Напряжение месяцев, страх смерти и невероятная, взрывная эйфория выживания искали выхода.

Омовение стихийно, как лесной пожар, превратилось в первобытную, дикую оргию.

В густом пару терм сплелись скользкие, горячие тела. Это не было просто утолением похоти. Это был первобытный ритуал. Торжество Эроса над Танатосом. Жизнь жадно заявляла о своих правах там, где только что правила смерть.

Мурена закрыла глаза, отдаваясь этому безумному, коллективному экстазу. Она чувствовала десятки нежных и жадных прикосновений, слышала стоны удовольствия, эхом отражающиеся от сводчатого потолка. Окруженная своими воительницами, живыми, горячими и свободными, она растворялась в пульсирующем ритме тел. Волна за волной ее накрывал ослепительный, изматывающий оргазм, выжигая из разума картины крови и оставляя лишь чистое, абсолютное чувство того, что она — жива, и она — победила.

Холодные ветры, спускающиеся с заснеженных пиков Гиндукуша, возвещали о приближении конца девятьсот шестидесятого года от Основания Рима.

Пурушапура, зимняя столица великой Кушанской империи, предстала перед принцессой Ширин подобно миражу. Это был город немыслимых контрастов и сказочного богатства, узел, в котором сплетались нити Великого Шелкового пути. Над лабиринтом многолюдных базаров возвышались исполинские каменные ступы, украшенные статуями, в которых эллинская гармония пропорций удивительным образом сливалась с безмятежностью индийских богов.

Но Ширин было не до архитектурных красот.

Последняя из династии Аршакидов была похожа на ходячий труп. От украденных персидских доспехов давно не осталось и следа — она обменяла их на кусок черствой лепешки и старую крестьянскую накидку еще где-то в Бактрии. Ее обувь развалилась, ступни были стерты в кровь и обмотаны грязными тряпками. Лицо, когда-то сиявшее царственной красотой, почернело от пыли, солнца и мороза, скулы обтянуло пергаментной кожей, а в глазах горел лихорадочный огонь человека, которого ведет вперед лишь чистое упрямство.

Шатаясь, она подошла к колоссальным резным воротам кушанского императорского дворца, которые охраняли воины в тяжелой ламеллярной броне и рогатых шлемах.

— Пропустите… — прохрипела Ширин, цепляясь грязными пальцами за древко алебарды одного из стражников. — Я — Ширин, принцесса Парфии… Сестра Царя Царей. Мне нужен ваш император…

Стражники переглянулись и разразились громовым хохотом.

— Проваливай, безумная! — гаркнул один из них, брезгливо отталкивая ее древком. — У нас тут каждый день по десять парфянских цариц милостыню просит. Пошла прочь, пока я не спустил на тебя собак!

Ширин упала на пыльные плиты. Ярость, древняя и горячая, вспыхнула в ней, перекрывая истощение.

— Свиньи! — выкрикнула она, поднимаясь на колени. Из ее пересохшего горла внезапно полилась безупречная, высокая придворная речь. Сначала она осыпала их проклятиями на классическом греческом, затем перешла на чистейший парфянский, требуя позвать командира.

Случайный прохожий, пожилой кушанский генерал с тронутой сединой бородой, одетый в богатый шелковый халат поверх кольчуги, остановился. Его привлек не вид грязной нищенки, а ее голос. Эта оборванка не просто бранилась — она использовала сложные речевые обороты и архаичные формы слов, которые можно было услышать только на дипломатических приемах высшего уровня.