Ему казалось, что он всё предусмотрел, когда отправился на Восток. Он оставил Рим в надежных руках зятя и дочери, а Галлию и легионы — под командованием младшего сына. Но у богов и людей, как оказалось, были свои планы.

Стоила ли поверженная Парфия того, что он потерял? Альбин тяжело оперся о подоконник. Был ли у него выбор? Парфию в любом случае необходимо было покарать, чтобы раз и навсегда обезопасить восточные границы. Империя не могла позволить себе вечно терпеть набеги Аршакидов.

Но кто, во имя всех богов и демонов подземного мира, мог знать, что один из змеенышей Септимия Севера уцелеет?! Что девчонка не сдохнет на арене, а превратится в чудовище, способное перегрызть горло его семье и расколоть Империю пополам?!

Альбин горько усмехнулся своим мыслям. Должен ли он был тогда, одиннадцать лет назад, вырезать под корень всех, в ком текла хоть капля крови Северов? Убивать детей, женщин, дальних родственников и всех мало-мальски подозрительных людей, подобно легендарным тиранам прошлого — Сулле или Нерону?

Нет. Он знал историю слишком хорошо. Мало кто из тиранов, утопивших Рим в крови паранойи, правил долго. Их убивали их же собственные телохранители. Альбин хотел быть справедливым Августом, а не кровавым мясником. И эта милосердная дальновидность теперь стоила жизни его детям.

Что ж. Перед ним и теперь стоит небогатый выбор.

Император выпрямил спину. Скорбь придется отложить до лучших времен. Пришло время разворачивать легионы, возвращаться на Запад и наводить там порядок железной рукой. И отомстить так, чтобы содрогнулся сам Плутон. Надо только дождаться возвращения Публия из кушанской столицы, чтобы обезопасить тылы, и тогда сто тысяч римских мечей обрушатся на Италию.

Тихий стук в дверь прервал его размышления. В покои вошел проконсул Аполлинарий-старший.

Старый боевой товарищ императора уже знал, что с Запада прибыли экстренные курьеры с плохими вестями, но подробностей ему пока не докладывали. Лицо Аполлинария было суровым и сосредоточенным.

Альбин ничего не сказал. Он лишь молча взял со стола депешу и протянул ее проконсулу.

Аполлинарий развернул пергамент. Его глаза быстро забегали по строчкам. Резня на Палатине. Гибель Постума и Октавии. Потеря Рима. Битва при Лугдуне и смерть Фауста. Воцарение Корнелии Септимии Северы.

Проконсул опустил свиток. На его лице отразилось подобающее моменту потрясение и мрачная скорбь.

— Мы отомстим за них, государь, — тихо, но твердо произнес Аполлинарий, сжимая кулак. — За каждого.

— Я знаю, старый друг, — глухо ответил Альбин, снова отворачиваясь к окну. — Собирай командиров. Готовьте армию к маршу.

Аполлинарий почтительно склонил голову и сделал шаг назад, отступая в тень.

Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри, за маской верного соратника, бушевал настоящий ураган мыслей. Он не мог поверить своей фантастической, немыслимой удаче. Боги всё сделали за него! Ему даже не пришлось марать руки.

Больше половины Альбинов мертвы. Фауст, Октавия, их влияние на Западе — всё это стерто в порошок руками мстительной девчонки-гладиатрисы. Династия, казавшаяся незыблемой, рушится на глазах. Осталось только двое: сам старик, раздавленный горем, и его щенок Публий.

«Надо только дождаться возвращения Луция, — холодно и расчетливо подумал Аполлинарий, глядя в сгорбленную спину Императора. — Дождаться, когда мой сын вернется с Востока… а потом… О да, мой государь. Потом мы отомстим за всех Альбинов сразу. Идеально».

Римские послы должны были покинуть Пурушапуру со дня на день. Горные перевалы открывались, и дипломатическая миссия Публия Альбина подходила к концу.

Для принцессы Ширин время истекало. Она сутками не выходила из своих покоев, взвешивая все «за» и «против». Ее новый план был чудовищным, безумным риском, грозившим ей мучительной смертью, если хоть малейшая деталь пойдет не так. Но она больше не хотела и не могла ждать. Римские наследники были слишком ценной фигурой на этой шахматной доске, слишком мощным рычагом, чтобы так просто позволить им уехать обратно в Экбатаны.

Она отправила верного евнуха с посланием, назначив Публию тайное свидание вечером. Но на этот раз не в своей безопасной спальне, а в одном из дальних, слабо освещенных коридоров восточного крыла дворца, где они уже однажды уединялись во время долгой прогулки.

Публий пришел точно в назначенное время. Самоуверенный, пахнущий дорогим вином и мускусом, наследный Цезарь шагнул из полумрака, грубо схватил Ширин за талию и с жадным поцелуем впечатал ее спиной в прохладную стену, тут же приступая к делу. Его руки по-хозяйски скользнули под ее шелковые одежды.

Ширин послушно выгнулась, имитируя страсть, отвечая на поцелуй, но ее тело было напряжено, как тетива лука. Она не закрывала глаз. Она слушала.

Ждать пришлось недолго. Из глубины галереи донесся гулкий, торопливый стук сапог.

В ту же секунду Ширин преобразилась. Она с силой оттолкнула от себя расслабленного римлянина и истошно, на одной пронзительной ноте, закричала:

— Помогите! На помощь! Умоляю!

Она вцепилась ногтями в лицо опешившего Публия, оставляя на его щеке глубокие кровоточащие борозды, а свободной рукой с треском разорвала ворот своего собственного платья, обнажая грудь.

— Ширин, какого демона… — только и успел выдохнуть Публий, отшатываясь и хватаясь за расцарапанное лицо.

В этот момент в коридор ворвался наследный принц Канишка.

Разумеется, это Ширин через другого слугу передала ему записку, назначив свидание в том же самом месте, но с разницей в пятнадцать минут. Увидев свою возлюбленную полуголой, в слезах, отбивающейся от римского посланника, молодой кушан взревел от ярости.

— Грязная римская собака! — закричал Канишка, на ходу выхватывая из ножен изогнутый индо-персидский меч.

Он бросился на Публия. Римлянин был совершенно ошеломлен внезапным сумасшествием принцессы и появлением принца, но инстинкты легионера сработали быстрее разума. Публий увернулся от первого, смертоносного замаха, который разрубил лишь воздух, и выхватил свой тяжелый офицерский гладиус.

Начался безжалостный, кровавый танец в узком пространстве коридора. Звон стали оглушал. Канишка нападал с неистовой, слепой яростью оскорбленного любовника. Он обрушивал на римлянина град тяжелых рубящих ударов. Но Публий был гораздо опытнее. Пройдя горнило парфянской кампании, он быстро совладал с удивлением, перешел в глухую оборону, хладнокровно парируя атаки принца, выматывая его.

Вот кушанский принц раскрылся. Публий сделал молниеносный выпад, и острие гладиуса глубоко вошло Канишке под ребра. Принц захрипел, его движения замедлились. Римлянин занес меч для решающего, фатального удара, чтобы покончить с безумцем.

Но Ширин не могла позволить Канишке умереть. С пронзительным визгом она бросилась прямо под ноги Публию. Тяжелый бронзовый светильник, который она попутно задела рукой, с грохотом обрушился римлянину на спину.

Публий потерял равновесие всего на секунду. Но этого мгновения Канишке хватило. Истекая кровью, принц издал звериный рык и вогнал свой кривой клинок прямо в незащищенное горло падающего Публия.

Наследный Цезарь Рима рухнул на каменный пол, захлебываясь кровью, дернулся в конвульсиях и затих. Канишка, выронив меч, тяжело осел рядом с ним и потерял сознание.

Ширин, перепачканная кровью обоих мужчин, бросилась вон из коридора, оглашая спящий дворец дикими криками о помощи.

Час спустя в личных покоях кушанского наследника пахло благовониями и свежей кровью. Придворные лекари суетились над кроватью Канишки, стягивая швами глубокую рану в боку.

Ширин сидела на полу у его ложа, уткнувшись лицом в смятые простыни, и горько, безутешно рыдала. Ее разорванное платье было наспех прикрыто плащом.

Тяжелые двери с грохотом распахнулись. В покои, сметая на своем пути охрану, ворвался император Васудева. Его лицо было черным от гнева.