— Может быть, — спокойно согласилась Мурена, глядя на нее без капли жалости. — Но все мы расплачиваемся за грехи наших отцов, Октавия. Таков закон этого мира.
В этот момент в зал вбежала Береника, отправленная ранее обыскать дальние покои. Ее лицо было мрачным. Это был доклад, которого Мурена так боялась и старалась оттянуть как можно дальше, потому что не знала, как поступит с невинными детьми узурпатора.
— Докторе, — тяжело дыша, произнесла македонка. — Детей нигде нет. Мы перевернули всю детскую половину и комнаты кормилиц. Пусто.
Услышав это, Октавия вдруг перестала плакать. Сквозь слезы и грязь на ее лице проступила уродливая, злорадная улыбка.
— Они уехали с Фаустом, — прошипела она, гордо вскинув подбородок. — На рассвете. Погостить у своего дяди в Галлии. Теперь твоя месть неполная, предательница! Ты не достанешь их! Мои дети живы, и они вернутся, чтобы снять с тебя кожу!
Мурена смотрела на триумф приговоренной женщины, и в ее душе шевельнулось странное облегчение.
Она пожала плечами.
— Что ж… может, это и к лучшему.
Улыбка Октавии дрогнула. Она снова посмотрела в холодные глаза Мурены, и страх вернулся, затопив ее с головой.
— Корнелия… пожалуйста… — прошептала она, цепляясь за подол ее туники. — Я же была добра к тебе…
— Я помню, — ответила Мурена, отступая на шаг. — Север помнит. Именно поэтому тебе не придется страдать.
Она едва заметно кивнула Валерии.
Патрицианка, годами вынашивавшая эту месть, не колебалась ни секунды. Она шагнула вперед, разворачиваясь всем корпусом. Один сильный, безупречно точный удар гладиуса — и голова Октавии с влажным хрустом отделилась от тела, откатившись к постаменту статуи.
Тело принцессы тяжело рухнуло на мрамор.
Мурена обвела взглядом атриум. Запах крови и смерти смешался с запахом дыма, тянущегося с горящих улиц Рима. Всё было кончено. Династия Альбина в столице была уничтожена.
Она вложила мечи в ножны и повернулась к своей армии.
— Всё, сестры. Теперь обратного пути нет, — громко произнесла Корнелия Септимия Севера, и ее голос эхом отразился от высоких сводов дворца. — Выступаем к Сенату!
Глава 37. Армия, Сенат и Народ.
Путь к Римскому Форуму сквозь охваченный безумием город казался спуском в сам Тартар. Улицы заволокло едким дымом, повсюду кричали люди, рушились перекрытия горящих инсул, а в тенях мелькали мародеры. Мурена и ее закованные в броню воительницы прорубались сквозь этот хаос с безжалостной эффективностью, пока, наконец, не достигли массивных бронзовых дверей Курии Юлия — здания Сената.
Заняв круговую оборону внутри, они забаррикадировали входы. И здесь, в святая святых Римской Республики, началось долгое ожидание. Постепенно, под покровом ночи, к ним начали стягиваться те, кого Валерия годами готовила к этому дню. Старые сенаторы-лоялисты, чудом пережившие чистки Альбина, ветераны легионов Севера и их сыновья, вооруженные клиенты знатных семей. Они молча входили в зал, оценивали кровавые трофеи Мурены и занимали свои места. Силы копились.
На рассвете земля содрогнулась. В город тяжелой, мерной поступью вошли легионы, призванные покойным Постумом. Запели трубы, и началась жестокая зачистка. Регулярная армия не церемонилась с бунтовщиками — плебс загоняли в переулки и сотнями вырезали на месте. К утру бунт был окончательно и жестоко подавлен. Рим умылся кровью и затих, парализованный ужасом.
Спустя несколько часов двери Курии распахнулись. Командиры легионов, префекты и высшие сенаторы, спешившие в Сенат, чтобы взять власть в свои руки в условиях кризиса, начали входить в зал.
И застывали на пороге, как пораженные молнией.
На возвышении, в курульном кресле из слоновой кости, где должен был восседать принцепс, сидела Мурена. Вокруг нее непроницаемой стеной стояли вооруженные гладиатрисы-амазонки и угрюмые ветераны-лоялисты. А у самых ног Мурены, на белом мраморе ступеней, зияли пустыми глазами отрубленные головы префекта Постума и принцессы Октавии.
— Во имя всех богов… Что здесь происходит?! — выдохнул один из ошеломленных сенаторов, седея на глазах.
Валерия Руфина, чья броня всё еще была покрыта засохшей кровью, сделала шаг вперед. Ее голос, звонкий и властный, разорвал гробовую тишину Сената:
— Узурпаторы мертвы! Верный Рим приветствует свою законную императрицу и повелительницу! — она вскинула окровавленный меч, указывая на Мурену. — Корнелию Септимию Северу, которая вернулась, чтобы занять трон, принадлежащий ей по праву крови, законам богов и людей! Аве, Императрикс!
— Аве, Императрикс! — рявкнули в унисон амазонки и лоялисты, ударив оружием о щиты.
Ошеломленные патриции и легаты безмолвствовали. Это была немая, сюрреалистичная сцена. Взгляды метались от отрубленных голов к лицу женщины на троне.
Наконец, один из старейших сенаторов, с трудом переставляя ноги, выступил вперед. Он долго, прищурившись, вглядывался в лицо Мурены. Затем его плечи опустились, и он медленно кивнул.
— Да… — прохрипел старик. — Это она. Я помню этот излом бровей. Я помню взгляд ее отца. Никаких сомнений. Это кровь Северов.
По залу прокатился гул. Патриции и офицеры откровенно заколебались. Они переводили взгляды с Мурены на головы Октавии и Постума, нервно переглядывались между собой и оценивающе смотрели на вооруженных до зубов сторонников новой власти. В их глазах читался лихорадочный, циничный подсчет: на чьей стороне сейчас реальная сила? Смогут ли уставшие легионы на улицах взять штурмом укрепленный Сенат? И стоит ли вообще умирать за мертвых Альбинов?
Но тут один из консервативных сенаторов внезапно взорвался. Его лицо побагровело от ярости.
— Что с того?! Вы это серьезно?! — завизжал он, брызгая слюной. — Цирковая девка, которая трясла сиськами на арене на потеху всему Риму, займет трон Цезаря, божественного Августа и Марка Аврелия?! Это позор! Это конец Империи!
— Трон Коммода, Калигулы и Домициана! — голос Мурены ударил как хлыст. Она резко встала с кресла, и ее глаза полыхнули первобытной яростью. — Чем они были лучше меня?! Только тем, что у них хер между ног болтался?!
Она спустилась на одну ступеньку.
— И кстати, о моих сиськах…
Мурена внезапно расстегнула фибулу на плече. Тяжелая ткань с шелестом скользнула вниз. Следом полетел кожаный ремень. Одним плавным, хищным движением она сбросила с себя всё, оставшись перед сотней самых могущественных мужчин мира абсолютно голой.
По Сенату пронесся судорожный вздох. Кто-то стыдливо отвел глаза, кто-то, напротив, не мог оторвать взгляда от ее покрытого шрамами, совершенного, натренированного тела.
— Мне нечего стесняться, — громко, с абсолютной, звенящей уверенностью произнесла Мурена. Она демонстративно, почти с вызовом, провела руками по своей груди. — Это тело богини. — Ее ладони скользнули ниже, по крутым изгибам бедер, покрытым боевыми шрамами. — И это тело истинной владычицы! Уж поверьте, патриции, я буду лучшей императрицей, чем Коммод, Нерон и Адриан вместе взятые!
— Да как ты смеешь осквернять это место… — снова горячо и брезгливо начал багровый сенатор, делая шаг к ней. — Стража, возьмите эту шлюху…
Она не дала ему договорить.
Мурена прыгнула вперед с грацией разъяренной пантеры. Сенатор даже не успел поднять руки. Она снесла его на пол, навалилась сверху и, выхватив из ножен брошенный на ступени меч, с чудовищной силой опустила его прямо ему в грудь. Хруст грудины эхом разнесся под сводами Курии.
Мертвая тишина вернулась в зал.
Мурена медленно поднялась на ноги. Голая, перемазанная свежей кровью убитого сенатора, сжимающая капающий гладиус, она обвела взглядом потрясенных, онемевших от ужаса римлян.
— Кто-нибудь еще хочет возразить?! — ее рык потряс стены Сената.
Никто не шелохнулся.
— Нет?! Так чего же вы молчите?!
Из рядов военных медленно вышел один из легатов, командующий паннонскими легионами. Он посмотрел на труп сенатора, затем на непреклонную, залитую кровью женщину, и в его глазах мелькнуло понимание того, что перед ним — настоящая, первобытная сила. Он ударил правым кулаком в нагрудник, отдавая древнее римское воинское приветствие.
