На залитую солнцем арену неспешно, тяжело ступая, вышел очередной гладиатор.

Распорядитель игр поднес ко рту бронзовый рупор.

— Гай из Капуи, по прозвищу Наковальня! — раскатисто объявил он.

Толпа одобрительно взревела. Мурена прищурилась, оценивая бойца. Мурмиллон. Классический тяжеловес. Широченные плечи, массивный шлем, увенчанный гребнем в виде рыбы, наруч на правой руке, поножа на левой ноге и огромный прямоугольный щит-скутум, за которым можно было спрятаться целиком. В правой руке он небрежно покачивал короткий, смертоносный гладиус. Ветеран, судя по множеству шрамов на загорелом теле.

Распорядитель сделал долгую, драматическую паузу. Зрители затаили дыхание.

— А против него… — голос глашатая взлетел до верхних ярусов. — Свирепые девы Севера! Сестры-волчицы, Фрейя и Гудрун!

Решетки противоположных ворот с лязгом поползли вверх, и на песок выскочили сразу две женщины. Они были вооружены как димахеры — без щитов, с двумя короткими изогнутыми мечами каждая. Из защитного снаряжения на них были лишь кожаные перевязи да легкие наручи, почти не скрывающие обнаженную грудь.

В императорской ложе сановники заулюлюкали. Мурена же презрительно поморщилась.

Как они с Макрином и предвидели, конкуренты поспешили оседлать новую волну. После ее триумфа в амфитеатрах появилась мода на женскую кровь. Вот только ланисты, выставившие этих «сестер», явно сэкономили на обучении. Мурена видела это с первого взгляда: по их неуверенной стойке, по тому, как они слишком крепко сжимали рукояти мечей. Да и вряд ли они были сестрами, тем более с Севера. Обычные смазливые рабыни, чьи волосы густо вытравили щелочью до соломенного цвета, чтобы продать толпе красивую сказку.

Постум величественно взмахнул белым платком. Бой начался.

Женщины с пронзительным, показным визгом бросились на мурмиллона с двух сторон. Замелькали клинки. Со стороны это выглядело невероятно зрелищно: две гибкие, быстрые блондинки обрушили на неповоротливого гиганта град ударов. Толпа ревела от восторга.

Но Мурена видела истинную картину. Девушки были отчаянны и самоуверенны, но очень плохо подготовлены. Их удары были хлесткими, но лишенными настоящей мощи и точности. А Гай Наковальня с ними просто играл. Он даже не пытался контратаковать, лишь лениво поворачивался, принимая звенящие удары на свой огромный щит, и изредка отмахивался гладиусом, заставляя «сестер» отпрыгивать и демонстрировать публике свои прелести в динамике. Он тянул время, как и положено опытному артисту арены, давая толпе насладиться представлением.

Так продолжалось несколько минут. Девушки начали выдыхаться, их движения потеряли былую легкость, грудь тяжело вздымалась.

И тут Гай решил, что шоу пора заканчивать.

Изменение его ритма было молниеносным. Когда одна из блондинок, потеряв бдительность, сделала слишком широкий выпад, мурмиллон не стал прикрываться. Он резко шагнул ей навстречу и с чудовищной силой ударил умбоном — железной бляхой в центре щита — прямо ей в лицо.

Раздался влажный хруст ломающихся костей. Девушка отлетела назад, как тряпичная кукла, выронив мечи, и рухнула на песок, захлебываясь кровью. Прежде чем она успела даже вскрикнуть, гладиус Гая сухо, деловито вонзился ей в шею.

Вторая «сестра» замерла. Иллюзия легкой, веселой схватки рассыпалась в прах. Мурена видела, как побледнело лицо выжившей девушки, как расширились от первобытного ужаса ее глаза. Она осознала, что ей конец. Мурмиллон медленно повернулся к ней, стряхивая кровь с клинка.

Но девчонка не бросила оружие. Отчаяние придало ей сил. Сцепив зубы так, что на скулах заходили желваки, она издала глухой, яростный рык и бросилась на ветерана в последнюю, самоубийственную атаку. Это было смело. Но глупо.

Она обрушила на него оба меча, но Гай легко принял правый клинок на щит, а левый отбил своим гладиусом, одновременно шагнув вплотную к ней. Жесткая подсечка — и девушка рухнула на колени. Короткий, безжалостный замах, и римская сталь пробила ей грудь.

Толпа взорвалась овациями, приветствуя победителя.

Мурена сидела неподвижно. Во рту скопилась горькая слюна, и ей стало невыносимо противно на всё это смотреть. Эти две девчонки были просто мясом. Мясом индустрии развлечений, перемолотым жерновами чужой алчности.

Она смотрела, как рабы с крюками вытаскивают с арены обмякшие, окровавленные женские тела, и тяжелая, темная мысль скользнула в ее разум. «Нет ли в этом моей вины?» Ведь именно ее невероятные успехи, ее триумф в маске Золотой Богини привели к тому, что ланисты увидели золотую жилу. Теперь всё больше и больше неподготовленных женщин будут выдергивать из борделей и рабских казарм, всовывать им в руки мечи и выпускать на арену умирать просто потому, что зрители хотят видеть, как кровоточит женская плоть.

Мурена сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. С другой стороны, что она должна была сделать? Отказаться от своих побед? Проиграть тому македонцу и сдохнуть на потеху Альбину, так и не отомстив?

«Нет», — жестко одернула она саму себя, воздвигая внутреннюю броню. В этом нет моей вины. Я выживаю в том мире, который они для меня создали. Пусть весь грех за эту кровь, за каждую каплю, пролитую этими безымянными девчонками, падет на головы тех, кто убил мою семью. Тех, кто отнял у меня имя и швырнул в лудус. Грязь этого города принадлежала не ей. Она лишь использует ее, чтобы вылепить свое возмездие.

— О, посмотри, как он ее подсек! Просто великолепно! — раздался совсем рядом беззаботный, звонкий голос.

Мурена скосила глаза. Октавия, откинувшись на спинку кресла, хлопала в ладоши и искренне, заразительно смеялась, обсуждая с мужем предсмертные судороги блондинки. На губах принцессы играла легкая улыбка, а в темных глазах не было ничего, кроме сытого, скучающего удовольствия.

Римский флот снова стремительно резал волны, оставляя за кормой узкую горловину Красного моря. Необъятная водная гладь дышала утренней прохладой, а на востоке, прогоняя ночной мрак, разгорался величественный, кроваво-золотой рассвет.

Император Децим Клодий Альбин стоял на палубе своего флагмана, опираясь на резной фальшборт, и с глубоким удовлетворением вдыхал соленый морской ветер. К нему неслышно подошел Публий. Наследный Цезарь всё еще был слегка бледен после александрийского отравления, но в его походке вернулась былая упругость, а глаза смотрели ясно и цепко. Сильный организм и морской воздух сделали свое дело — молодой лев почти оправился.

— Доброе утро, отец, — произнес Публий, становясь рядом.

— Доброе, — Альбин не отрывал взгляда от горизонта. — Вижу, милость богов и качка пошли тебе на пользу. Ты выглядишь гораздо лучше.

— Я готов хоть сейчас вести когорту в бой, государь.

Альбин усмехнулся в седую бороду и наконец повернулся к сыну.

— В бой ты еще успеешь. А вот о чем тебе действительно пора подумать, так это о женитьбе. Хватит таскаться по постелям случайных дворцовых шлюх, которые то и дело пытаются подлить тебе яд в кубок. Ты — Цезарь. Тебе нужны законные наследники, а не новые шрамы. Вот доберемся до сердца Парфии, раздавим их армию, и я подыщу тебе подходящую принцессу из местных. Какую-нибудь знатную персиянку. Будет у тебя своя Роксана, как у великого Александра.

Публий улыбнулся и кивнул в сторону правого борта, где из утреннего марева уже начинала проступать темная, изрезанная скалами полоска суши.

— А может, поищем здесь? Говорят, здешние принцессы тоже весьма недурны собой, да и золота на них висит больше, чем они весят сами.

Император хмыкнул, прищурившись на далекий берег.

— Принцессы-то, может, и неплохи. Вот только царство у них не особенно большое… Ладно, высадимся — посмотрим.

Полоска суши стремительно росла, превращаясь в высокие, обожженные солнцем горы. Это был южный край Аравийского полуострова — благодатная Счастливая Аравия. Половина немыслимого, грандиозного пути была пройдена. План Альбина, дерзкий до безумия, воплощался в жизнь: обогнуть весь Аравийский полуостров по океану, войти в Персидский залив и ударить в самое мягкое подбрюшье Парфянского царства, высадив легионы прямо в их глубоком тылу, пока Аполлинарий отвлекает всё внимание на западе.