Гигант рухнул на колени, а вместе с ним осела на песок и Валерия.

Смерть элиты сломила дух оставшихся гладиаторов Руфа. Увидев, как их лучшие бойцы гибнут в ловушке, мужчины дрогнули. Женщины же, напротив, обезумев от боли потерь и заливающего глаза адреналина, бросились в последнюю, беспощадную атаку. Они больше не держали строй. Они просто убивали. Добивали раненых, вгрызались в ряды врага, словно стая голодных волчиц, мстя за каждую павшую сестру.

Спустя несколько бесконечных минут всё было кончено. Тишина, нарушаемая лишь стонами умирающих и гулом пораженной трибуны, опустилась на арену.

Мужской отряд был перебит до последнего человека. Сорок изувеченных тел усеивали песок.

Мурена, тяжело опираясь на меч, обвела взглядом поле боя. Это был триумф. Но цена оказалась чудовищной. Половина ее отряда, пятнадцать женщин, лежали мертвыми среди своих врагов. Те, кто выжил, были изранены, покрыты грязью и кровью, многие едва стояли на ногах.

К Мурене подбежала плачущая Береника, зажимая глубокую рану на плече. Она указала на Валерию.

Римлянка лежала на спине, ее лицо было белее мрамора. Глаза полузакрыты, дыхание вырывалось из груди короткими, влажными толчками. Служители арены уже спешно укладывали ее на носилки из копий и плащей, чтобы унести в лазарет под трибунами. Мурена смотрела вслед уносимой девушке, чья аристократическая кровь теперь щедро питала песок Большого Цирка, и не знала, переживет ли патрицианка эту ночь.

Золотая Богиня подняла окровавленный клинок к небесам, и амфитеатр, наконец, взорвался оглушительными, безумными овациями, признавая их победу. Триумф состоялся. Но вкус у этой победы был горьким, как пепел.

Тяжелый, спертый дух лазарета под трибунами Большого Цирка разительно отличался от запахов арены. Здесь пахло не горячей кровью и нагретым песком, а кислым уксусом, гноем, кипящей смолой и сладковатым, дурманящим маком.

Мурена, едва успев смыть с себя основную грязь и перевязать собственные неглубокие порезы, шла по темному коридору. Ей только что передали, что патрицианка пришла в сознание и требует ее к себе.

В тесной каморке, освещенной чадящей масляной лампой, над Валерией хлопотал старый грек-врач, состоявший в штате лудуса. Живот девушки был туго стянут льняными бинтами, сквозь которые уже проступало темное пятно. Лицо римлянки сливалось по цвету с серой подушкой.

— Какие у нее шансы? — тихо спросила Мурена, останавливаясь в дверях.

Врач вытер окровавленные руки тряпкой и покачал головой.

— Шансов мало, докторе. Клинок вошел глубоко. Боги милостивы, он не задел печень, но рана скверная. Я зашил ее и напоил крепким маковым отваром, чтобы унять боль. Если она переживет эту ночь… если лихорадка не сожжет ее до рассвета, то надежда есть. Но готовьтесь к худшему.

Валерия, чьи глаза были закрыты, внезапно с усилием разомкнула бледные губы.

— Пошли вон, — ее голос был едва слышным шелестом, но в нем звучала привычная, стальная властность римской аристократии. — Все. Оставьте нас наедине.

Врач покорно поклонился и выскользнул за дверь, плотно прикрыв ее за собой.

Мурена подошла ближе и оперлась рукой о край жесткой деревянной койки.

— Ты глупая девчонка, — жестко сказала она. — Ты не должна была подставляться под этот удар. Я бы справилась сама. Ты командир щитоносцев, твое дело — держать строй, а не играть в героического телохранителя.

Валерия слабо, с болью улыбнулась. Под действием макового зелья ее глаза казались огромными и темными.

— Ты была нужна… живой, — прохрипела она. — Я не могла позволить… чтобы ты умерла. Я знаю, кто ты такая.

Мурена нахмурилась.

— О чем ты бредишь? Я докторе этого лудуса.

— Не лги мне… сейчас, — Валерия тяжело сглотнула, собираясь с силами. — Я знаю твое лицо. Я видела тебя девочкой… на триумфе в Риме, много лет назад. Ты — Корнелия Септимия Севера. Племянница Божественного Севера. Последняя из его крови.

Воздух в каморке внезапно стал ледяным.

Инстинкты, вбитые годами выживания, сработали молниеносно. Рука Мурены метнулась к поясу, и в тусклом свете лампы тускло блеснуло лезвие скрытого кинжала. Она приставила острие прямо к обнаженному горлу Валерии. В ее глазах не было ни капли жалости — только инстинкт загнанного зверя, чье логово раскрыли. Настоящее имя, которое она почти похоронила в своей памяти, прозвучало как смертный приговор.

— Одно движение, патрицианка, и ты не доживешь не то что до рассвета, а до следующего вздоха, — прошипела Мурена.

Валерия даже не дрогнула. Ее дыхание слегка участилось от холода стали на коже, но смотрела она прямо и спокойно.

— Я не выдала тебя раньше… — прошептала она. — Не выдам и теперь. Убери железо. Я спасла тебя на арене… потому что мы на одной стороне. Я не знаю, доживу ли до утра. Поэтому ты должна остаться… чтобы отомстить за нас обеих.

Мурена замерла, пытаясь прочесть ложь в глазах умирающей. Но видела там лишь искренность, подогретую маком и приближающимся дыханием смерти. Она медленно, неохотно опустила кинжал, но убирать его не стала.

— Почему? — глухо спросила Мурена. — Октавия сказала мне другое. Она сказала, что твоего отца убил мой дядя, император Север. И что Альбин, захватив власть, облагодетельствовал тебя, вернул тебе земли и выдал замуж. Ты — плоть от плоти их режима.

Валерия издала звук, похожий на смех, но он тут же перешел в мучительный, булькающий кашель.

— Всё ложь… — выдохнула она, когда спазм отступил. — Мой отец, Луций Валерий, был боевым товарищем Севера. Он сражался рядом с ним в Сардинии, Германии и Вифинии. Он был самым преданным его легатом.

Она закрыла глаза, словно возвращаясь в тот страшный день.

— Когда Альбин устроил переворот и пошел на Рим… его сторонники ворвались в наш дом. Они перерезали горло моему отцу прямо на моих глазах. Моя мать приняла яд. Я должна была умереть следующей.

— Но ты выжила. И сохранила состояние.

— В хаосе переворота… мои опекуны, трусливые старые лисы из Сената, провернули аферу, — с горечью продолжила Валерия. — Чтобы спасти наши земли и мою жизнь, они подкупили нужных людей и переписали историю. Они донесли Альбину, что мой отец тайно поддерживал его, и именно за это Север его казнил. Этот старый дурак Альбин поверил. Ему нужны были «мученики» из древних родов, чтобы оправдать свою узурпацию. Меня объявили сиротой, пострадавшей от тирании Севера. Меня осыпали золотом и насильно выдали замуж за одного из их лояльных псов.

Валерия открыла глаза и впилась пылающим взглядом в Мурену.

— Я ненавидела каждый день своей жизни. Когда мой муж сдох в Германии… я поняла, что это мой шанс. Те письма, что я жгла в лудусе… это вести от выживших ветеранов моего отца. От лоялистов Севера, которые ушли в подполье. Мы готовили заговор в Риме. Но для этого… мне нужно было стать сильной. Я пришла сюда, чтобы научиться убивать. И чтобы найти тебя. До меня дошли слухи, что кто-то из крови Севера выжил на аренах.

Девушка застонала, схватившись бледными пальцами за край койки. Обезболивающее начинало терять силу перед лицом такой тяжелой раны.

— Если я умру сегодня… — прошептала Валерия, и по ее щеке скользнула единственная слеза. — Забери мой пепел. И когда ты перережешь глотку Октавии и ее ублюдку-отцу… скажи им, что это от Валерии Руфины и Корнелии Септимии. Скажи им, что Дом Севера помнит.

Мурена убрала кинжал в ножны. Ее сердце билось тяжело и гулко. Всё это время она думала, что абсолютно одинока в своем мщении, окруженная лишь врагами и временными союзниками. Но оказалось, что кровь ее семьи всё еще помнят. У нее в руках только что оказалась нить к подпольной армии в самом сердце Рима.

Она наклонилась, взяла холодную, влажную ладонь патрицианки в свою и крепко сжала.

— Ты не умрешь сегодня, Валерия, — жестко, тоном, не терпящим возражений, сказала Мурена. — Ты переживешь эту ночь. Ты мне нужна. Мы сожжем этот проклятый дом Альбинов вместе. А теперь спи.