Ее взгляд выхватил из толпы Валерию. Римлянка работала в паре с неутомимой македонкой Береникой. Разница между ними была разительной. Береника дралась с первобытной, звериной яростью, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть. Валерия же, несмотря на сбитые в кровь костяшки и покрытое пылью аристократическое лицо, двигалась экономно, холодно и расчетливо. Она отбивала атаки, не тратя лишних сил, и контратаковала с ледяной, математической точностью. Из нее выйдет великолепный, безжалостный убийца.

Когда солнце начало клониться к закату, Мурена скользнула в сырой, темный коридор, ведущий к баням лудуса. Там, среди сложенных штабелями дров для печей, ее ждала сгорбленная тень. Это была рабыня из обслуги, прачка, которой Мурена приплачивала за острый слух и длинный язык.

— Ну? — тихо спросила докторе, бросив девчонке мелкую серебряную монету. — Что скажешь про нашу патрицианку?

Рабыня поймала монету на лету и зашептала, нервно озираясь:

— Ничего особенного, госпожа. Она спит на соломе, ест кашу, ни на что не жалуется. Но… время от времени она получает письма.

— От кого? — Мурена сузила глаза.

— Не знаю. Приносит какой-то мальчишка-оборвыш, передает через щель в ограде. Маленькие свитки без печатей. Валерия читает их, забившись в угол, а потом тут же бросает в жаровню. Ждет, пока сгорят дотла, и растирает пепел сандалией. Больше я ничего подозрительного не видела, клянусь богами.

Мурена жестом отпустила шпионку и задумалась. Таинственные письма, которые нужно немедленно сжечь. Римские аристократки редко ведут тайную переписку просто так.

Разгадку нужно было искать на самом верху.

Этой же ночью, в покоях на Палатинском холме, Мурена лениво вычерчивала пальцем невидимые узоры на обнаженной спине Октавии. Принцесса лежала на животе, утопая в смятых шелковых простынях, расслабленная и томная после бурного, изматывающего секса. Воздух в спальне был густым от запаха их разгоряченных тел и разлитого сладкого вина.

— Твой муженек хочет от лудуса чего-то невероятного на Флоралии, — как бы невзначай начала Мурена, целуя Октавию в лопатку. — Приходится выжимать из девчонок все соки. Кстати… к нам недавно затесалась весьма странная птичка. Утверждает, что она благородных кровей, но почему-то предпочитает жрать помои и получать палками по ребрам. Валерия Руфина. Не слышала о такой?

Октавия лениво повернула голову на подушке, ее темные волосы разметались.

— Валерия Руфина? Разумеется, я ее знаю, — принцесса зевнула, прикрыв рот изящной ладонью. — Бедная девочка. И сирота, и вдова.

Мурена перестала водить пальцем по ее спине, стараясь ничем не выдать своего напряженного интереса.

— Сирота и вдова? Звучит как завязка для дешевой греческой трагедии.

— Это и есть трагедия, моя сладкая, — Октавия перевернулась на спину и потянулась за кубком с вином. — Ее родители были преданными сторонниками моего отца. Из древнего рода. Когда этот грязный пуниец, узурпатор Север, развязал гражданскую войну, он устроил в Риме чистки. Отца Валерии обезглавили, мать приняла яд, а всё их имущество конфисковали в казну.

Мурена почувствовала, как внутри всё похолодело при упоминании Севера, но лицо ее осталось непроницаемым.

— Но потом мой отец раздавил пунийца при Лугдуне, — с гордостью продолжила Октавия. — Захватив власть, он первым делом постарался защитить права Валерии. Ей тогда едва исполнилось двенадцать. Отец вернул ей конфискованные поместья, взял под опеку дома Альбинов, а когда она подросла — лично подыскал ей блестящую партию. Выдал ее замуж за одного из самых перспективных молодых трибунов германских легионов.

— И что случилось с мужем?

— Сгнил в лесах, — Октавия равнодушно пожала плечами. — Год назад. Погиб где-то на границе Реции, попал в засаду алеманнов. Девочка осталась совсем одна в огромной пустой вилле. Знаешь… надо бы пригласить ее ко двору. Мы должны заботиться о наших сторонниках и их семьях, чтобы Сенат видел наше милосердие. Может, подыщем ей нового жениха, какого-нибудь послушного сенатора. Приведешь ее ко мне при случае?

— Конечно, госпожа, — Мурена мягко улыбнулась, погладив принцессу по бедру. — Я доставлю ее во дворец по первому твоему слову.

Она наклонилась и прижалась губами к животу Октавии, вызвав у той тихий стон удовольствия.

Но мысли Мурены были ледяными и ясными, как клинок. Она продолжала ласкать дочь своего врага, а в голове складывала кусочки головоломки.

Ее семью уничтожил мой родственник. Альбин облагодетельствовал ее, вернул ей богатство и статус. Она — плоть от плоти нового режима. Ей достаточно щелкнуть пальцами, чтобы получить нового мужа и безбедную жизнь.

Эта печальная история абсолютно ничего не объясняла. Наоборот. Почему богатая вдова, обласканная милостью самого Императора, вдруг бросает всё, идет в вонючий лудус, платит бешеные деньги ланисте и терпит побои от рабов, упрямо обучаясь искусству убивать?

И от кого приходят эти письма без печатей, которые превращаются в пепел?

Вопросов стало только больше. И Мурена нутром чуяла, что под холеной кожей патрицианки Валерии Руфины скрывается тайна, способная смешать ей все карты.

Лето девятьсот шестидесятого года от Основания Города обрушилось на Месопотамию не просто жарой, а безжалостным огненным молотом. Великое двуградье Селевкии и Ктесифона, раскинувшееся по обоим берегам мутного, пересохшего Тигра, задыхалось в пыльных бурях и дыму пожарищ.

Ктесифон находился в осаде уже больше месяца.

Эллинистическая Селевкия на западном берегу пала первой — римляне проломили ее древние стены осадными машинами, вырезали часть гарнизона и превратили богатые кварталы в огромный, укрепленный по всем правилам военной науки легионный лагерь. Оттуда, из-за частокола и рвов, проконсул Марк Кассий Аполлинарий методично и хладнокровно руководил удушением парфянской столицы. Катапульты и баллисты, установленные на берегу, круглосуточно забрасывали Ктесифон тяжелыми камнями и горшками с горящей нефтью.

Однако на генеральный штурм сирийский наместник не шел, словно играя со своей жертвой. Чего он ждал, было очевидно каждому центуриону в его лагере. Римская армия ежедневно набухала, как губка в воде: по пыльным дорогам к Тигру непрерывным потоком стягивались подкрепления и вассалы. Прибыла тяжелая конница Тиридата Армянского, чьи доспехи сверкали даже сквозь пыль; разбили свои шатры суровые боспорцы царя Рескупорида; подошли иудейские пращники и вспомогательные когорты из Палестины, а также три свежих легиона, сформированных в Антиохии. Аполлинарий собрал под Ктесифоном такую силу, что ее лагерные костры по ночам затмевали звезды. Но проконсул медлил, явно ожидая прибытия самого Императора Альбина с египетскими легионами, чтобы Божественный Август лично принял ключи от поверженной столицы Востока и пожал лавры триумфатора.

Пока римляне копили силы, внутри осажденного Ктесифона царило отчаяние.

Царь Царей метался по изысканным мозаикам своего дворца, как загнанный барс в тесной клетке. От его ленивого величия не осталось и следа. Шелковый халат промок от пота, золотые перстни глухо звякали, когда он в бессильной ярости сжимал и разжимал кулаки.

— Где она?! — хрипло выкрикнул он, останавливаясь посреди опустевшего Большого Айвана. — Почему Ширин до сих пор не вернулась?!

Тишина дворца была ему ответом. Сатрапы жались по углам, боясь встретиться взглядом с обезумевшим владыкой.

— А где Ардашир?! — Царь резко обернулся к начальнику дворцовой стражи. — Почему Персида молчит? Где его знамена на горизонте? Неужели… неужели правы базарные сплетники, и он затеял измену? Мой собственный зять предал меня в час гибели царства?!

— Владыка, — из тени колоннады неслышно, словно соткавшись из самого полумрака, выступил человек. Фархад, мастер шепота и кинжала, чьи агенты пронизывали всю Ойкумену от Рима до Инда. Он почтительно поклонился, но в его темных глазах не было ни страха, ни раболепия.