Октавия замерла. Она медленно переваривала услышанное. Затем на ее красивом, порочном лице расплылась широкая, хищная улыбка. Личная армия амазонок в сердце Рима. Это было в ее вкусе.

— Да, — прошептала она, и в ее глазах зажегся маниакальный огонек. — Мне определенно нравится эта идея. Ты умна, девочка. Хорошо. Завтра утром мои люди с почетом отвезут тебя в твой лудус. И я дам тебе столько золота, чтобы Макрин плясал под твою дудку.

— А почему не сейчас? — изобразив легкое непонимание, спросила Мурена.

Октавия запрокинула голову и бархатисто рассмеялась.

— А еще говоришь, что не дура, глупенькая.

Принцесса медленно, не сводя с нее горящего взгляда, потянула за край своей красной туники и сбросила ее на пол, вновь оставаясь совершенно обнаженной. Она перебралась на ложе Мурены, грациозно, как пантера, надвигаясь на нее.

— Потому что до утра еще далеко, — прошептала Октавия, ее горячее дыхание коснулось губ Мурены. — И я хочу посмотреть, что еще ты умеешь делать, кроме как размахивать железками и убивать тупых мужиков.

Мурена не стала отвечать. Она подалась вперед и впилась в губы принцессы жадным, властным поцелуем, беря инициативу в свои руки. Туника из персидского шелка полетела на пол.

Это не было похоже на ее дикие, полные животной первобытной страсти ночи с Арторием. Это была изощренная, развратная игра двух хищниц на шелковых простынях дворца. Они сплелись в клубок из бронзы и алебастра. Октавия стонала, выгибаясь под сильными, покрытыми мозолями руками гладиатора, упиваясь грубостью Мурены. А Мурена, погружаясь в эту сладкую, порочную бездну, с холодным расчетом понимала, что только что она не просто переспала с дочерью своего заклятого врага — она проникла в самое сердце Империи, и теперь яд ее мести потечет по венам дома Альбинов беспрепятственно. До самой глубокой ночи триклиний наполняли лишь плеск воды в бассейне, тяжелое дыхание и стоны неприкрытой, разнузданной страсти.

Роскошная повозка из темного полированного дерева, запряженная четверкой белоснежных лошадей, мерно покачивалась на каменных плитах Латинской дороги, унося Мурену прочь от Рима. Утопая в мягких шелковых подушках, она задумчиво вертела в руках гладкую рукоять своего деревянного рудиса. Ночь во дворце Альбинов оставила после себя привкус сладкого вина, дорогого парфюма и опасности, от которой стыла кровь.

— Боги, — прошептала она в полумрак кабины, глядя на проносящиеся мимо кипарисы. — Кто бы вы ни были — пунийский Баал или римский Марс… если вы действительно направляете мою руку, то просто продолжайте в том же духе. Дайте мне время. А уж я в долгу не останусь. Я напою ваши алтари такой кровью, что вам хватит на тысячу лет.

У тяжелых деревянных ворот лудуса в Пренесте ее уже ждал Макрин. Опираясь на суковатую трость, ланиста хмуро наблюдал, как из остановившейся роскошной повозки грациозно спускается его лучшая воительница.

— И где же ты пропадала? — проворчал он, скрестив руки на груди. — Эдитор прислал вестника с твоим гонораром еще вчера, а тебя и след простыл.

Мурена надменно вздернула подбородок, скопировав ту высокомерную патрицианскую мину, которую в совершенстве освоила Валерия.

— Я теперь свободная гражданка Рима, Макрин. Я больше не обязана отчитываться перед тобой, с кем я сплю и где провожу ночи.

Ланиста замер, его лицо потемнело. Несколько мгновений между ними висело тяжелое напряжение, а затем Макрин не выдержал первым. Густые морщины вокруг его глаз собрались в сетку, и он широко, искренне улыбнулся. Мурена фыркнула и, шагнув к нему, несильно ткнула тупым концом деревянного меча прямо ему в живот.

— И всё-таки? — Макрин кивнул на разворачивающуюся повозку, на козлах которой сидел невозмутимый раб в богатой ливрее. — Я уж было подумал, что ты передумала и больше ко мне не вернешься. Нашла себе богатого сенатора-ухажера, который будет содержать тебя на вилле в Байях?

— Бери выше, старик, — Мурена отстегнула от пояса тяжелый кожаный кошель и бросила его ланисте. Макрин поймал его на лету, взвесил в руке, а затем заглянул внутрь. При виде тускло поблескивающих тяжелых золотых ауреусов он протяжно присвистнул.

— Во имя всех сияющих задниц Венеры… — пробормотал он. — И кто же это у нас такой невероятно богатый и щедрый?

Мурена строго посмотрела ему в глаза.

— Этот человек настолько известен и могущественен в Риме, Макрин, что его имя не имеет смысла произносить вслух. Особенно вслух. Поверь, все в Империи и так знают, кто это. А эти деньги — лишь задаток.

Макрин медленно затянул тесемки кошеля и спрятал его в складках своей тоги. Прагматик внутри него мгновенно подавил любопытство. Там, где начинались игры патрициев такого уровня, вопросы означали смерть.

— У меня больше нет ни единого вопроса, — серьезно ответил ланиста. — Готова приступить к работе, докторе?

Мурена важно, с достоинством кивнула и уверенным шагом направилась на палестру — засыпанный песком тренировочный плац лудуса.

Там, под безжалостным полуденным солнцем, уже выстроились тридцать девушек, прибывших вчера. Они нервно переминались с ноги на ногу под пристальными взглядами надсмотрщиков.

— Всем привет, — громко бросила Мурена, выходя перед строем и небрежно размахивая рудисом. — Видели? — она подняла деревянный клинок высоко над головой. — Вот об этом я вам вчера и говорила. Будете хорошо себя вести, терпеть боль и беспрекословно слушаться меня — получите хороший шанс однажды заслужить такой же. А теперь… раздевайтесь.

По строю пронесся недоуменный шепоток.

— И побыстрее! — рявкнула Мурена, ударив рудисом по собственному бедру. — Давайте, давайте! Сбросили лохмотья на песок! Не надо стесняться, забудьте про стыд и обычаи ваших варварских племен. И вообще, привыкайте ходить голышом, потому что отныне вы будете гораздо чаще ходить в таком виде, чем одетыми. Толпа на трибунах хочет зрелищ. Они платят сестерции, чтобы видеть ваши сиськи и письки, чтобы понимать, что всё без обмана. Они хотят быть уверены, что на арене действительно рубится настоящая женщина, а не переодетый самозванец с хером, надежно спрятанным под юбкой. Раздеваться!

Девушки, не смея ослушаться, начали стягивать с себя грязные туники и набедренные повязки.

Мурена медленно пошла вдоль строя. Ее разум невольно подкинул ей образ безупречного, алебастрового тела Октавии на шелковых простынях, но она тут же с раздражением отбросила эти непристойные мысли. Сейчас она была не любовницей, а командиром. Она осматривала строй обнаженных рабынь абсолютно холодным, оценивающим взглядом мясника: отмечала плотность мышечного корсета, длину ног, ширину бедер — всё то, что давало устойчивость и скорость в бою. Макрин знал свое дело; он купил отличный материал.

Она остановилась, критически оглядывая их груди, и не удержалась от комментария:

— Не то чтобы тут было на что смотреть. У половины из вас сиськи как комариные укусы или прыщи…

Несколько девчонок в строю не выдержали и нервно прыснули.

— Молчать! — ее голос снова стал ледяным. — Я не шучу. Это вам только на пользу. Когда вы будете носиться по песку, уворачиваясь от фракийского меча, огромное, тяжелое вымя не будет хлестать вас по лицу и смещать центр тяжести.

Она сделала еще несколько шагов и остановилась перед Валерией. Римлянка стояла неестественно прямо, изо всех сил стараясь сохранить остатки аристократического достоинства, хотя ее бледная кожа покрылась мурашками от унижения. Мурена неодобрительно скользнула взглядом по ее холеному телу, но про себя отметила, что анатомия у девчонки превосходная: такая же небольшая, аккуратная грудь и неожиданно крепкие, сильные бедра наездницы. Что же ты забыла здесь, патрицианка? — в который раз спросила себя Мурена. Почему ты готова жрать дерьмо и терпеть этот позор ради шанса научиться проливать кровь?

И тут она заметила на бледном лице Валерии огромное, наливающееся фиолетовым цветом пятно.