— Выступаем навстречу, — ровным, почти ледяным тоном приказал Альбин, поворачиваясь к застывшим у дверей офицерам. — Развернуть легионы на восток. Если мы уйдем в Рим сейчас, этот кушанский сброд дойдет до самого Евфрата и сожжет всё, что мы завоевали. Кажется, Васудева еще не понял, кто теперь истинный властелин Азии. Что ж. Пришло время ему это объяснить.

Трубы над Экбатанами запели новые приказы. Огромная военная машина Рима, уже изготовившаяся к броску на Рим, со скрежетом и лязгом развернулась в противоположную сторону.

Легионы один за другим выступали из города, поднимая тучи желтой пыли, навстречу восходящему солнцу и надвигающейся буре.

Альбин ехал впереди колонны, окруженный элитной преторианской конницей. На нем был надет золотой чешуйчатый доспех, а лицо, спрятанное в тени шлема, оставалось непроницаемым и суровым, как профиль на чеканной монете.

Рядом с императором, стремя в стремя, ехал проконсул Аполлинарий-старший. Он тоже молчал, погруженный в самые мрачные и тревожные думы. Вся его великолепная, циничная радость от недавних новостей испарилась без следа. Его грандиозный план по захвату Империи строился на том, что Луций вернется из Кушании живым. Но теперь, когда началась война, а о судьбе посольства не было ни слуху ни духу, старый интриган с леденящим ужасом осознавал, что его собственный сын с большой долей вероятности мертв.

Два могущественных старца, потерявших в жерновах своих амбиций всё самое дорогое, молча ехали навстречу неведомому врагу, оставляя охваченный мятежом Запад у себя за спиной.

Конец лета и начало осени девятьсот шестидесятого первого года от основания Рима выжгли равнины Арии добела. Эта обширная провинция, лежащая на перекрестке древних путей между Иранским нагорьем и Центральной Азией, стала естественной ареной для столкновения двух величайших империй Востока.

Кушанская армия прибыла к долине реки Ариус первой. Передовые разъезды легкой конницы, вернувшиеся в клубах пыли, доложили императору Васудеве: главные римские силы, сверкая тысячами легионерских щитов, неумолимо приближаются. Через день-другой они будут здесь.

Васудева, не теряя времени, приказал готовиться к битве. Кушаны разбивали лагерь строго по канонам своей восточной военной науки. Огромные повозки с припасами выстраивались в глухой круговой вагонный форт, образуя непробиваемую деревянную стену. Внутри этого кольца раскинулось море пестрых шатров, а снаружи, на специально выровненных площадках, ревели боевые слоны, которым погонщики уже начали раскрашивать морды устрашающими узорами из киновари и мела.

Принцесса Ширин тоже была здесь. Она не собиралась отсиживаться в глубоком тылу, пока иностранцы проливают кровь за то, чтобы вернуть ей родину. На ней была роскошная броня, подаренная самим Васудевой — легкий, но прочный панцирь из позолоченных чешуек, подогнанный по ее гибкой фигуре, и остроконечный шлем. На бедре висел изящный, невероятно острый индо-персидский меч. Ширин восседала на великолепном ферганском жеребце, а вокруг нее плотным кольцом держался небольшой, но смертоносный отряд парфянских катафрактов-изгнанников. Эти мрачные ветераны, чьи лица были скрыты стальными масками, поклялись Ахурамаздой защищать свою законную госпожу в грядущей бойне.

Поздно вечером, когда лагерь погрузился в тревожный, полный лязга оружия сон, Ширин вернулась в свой шатер. Она устало стянула шлем, рассыпав по плечам густые черные волосы, и начала отстегивать ремни панциря.

Снаружи раздался голос начальника ее личной стражи:

— Госпожа! Воин из твоего отряда просит аудиенции. Говорит, у него срочное донесение о передвижениях врага.

— Пропустите, — коротко бросила Ширин, накидывая на плечи шелковый халат.

Полог шатра откинулся. Внутрь шагнул высокий воин, закованный в тяжелую парфянскую броню. Убедившись, что они одни, он снял шлем со стальной личиной.

Это был Луций Аполлинарий.

Ширин, разумеется, ничуть не удивилась. Ведь это именно она раздобыла для него доспехи мертвого парфянского гвардейца, велела не снимать маску и держаться рядом со своей свитой, когда они покидали Пурушапуру. Но до этой ночи, в суматохе долгого марша, у них не было ни единой возможности поговорить наедине.

Луций положил шлем на сундук и подошел к ней. Его глаза горели лихорадочным, опасным блеском.

— Битвы можно избежать, Ширин, — заговорил римлянин пониженным голосом, без лишних предисловий. — Этой бессмысленной мясорубки не будет. Ты можешь получить Парфию обратно без единого выстрела из лука, без единого взмаха меча.

Ширин изогнула бровь, глядя на него с холодным интересом.

— И как же ты собираешься остановить две стотысячные армии, легат?

— Васудеве нужна месть за сына, — жестко произнес Луций. — Я дам ему эту месть. Я принесу ему голову императора Альбина. Этого должно быть достаточно, чтобы удовлетворить гордость кушанского владыки. Когда старик сдохнет, легионы перейдут под командование моего отца. А мы с ним заключим с Васудевой мир. После этого ты снова займешь свой трон в Ктесифоне, а я… я буду рядом с тобой. И вся римская армия Востока станет гарантом твоей короны.

Ширин слушала его, ни одним мускулом не выдавая своих истинных мыслей.

«Голову Альбина… — мрачно подумала принцесса. — Этого хватит для публичной мести, да. Но Васудева не собирается помогать мне бесплатно. Ему нужна не только кровь за рану Канишки, но и жирный кусок моей земли, чтобы преподнести его в подарок сыну, когда тот встанет на ноги. Несколько богатых восточных сатрапий Парфии отойдут Кушанам, я в этом не сомневаюсь». Затем она обдумала вторую часть предложения римлянина. «Римская армия на страже моего трона… Звучит как издевательство. Но ведь другой армии у меня всё равно нет. Мой народ обескровлен. Так какая разница, чьи копья будут подпирать мой престол на первых порах?»

Ее взгляд скользнул по фигуре Луция. Он был молод, невероятно амбициозен, дьявольски хорош собой и отлично знал, как доставить ей удовольствие в постели. Ширин вспомнила те времена, когда ее покойный брат всерьез подумывал выдать ее замуж за какого-нибудь старого, жирного, беззубого сатрапа из Мидии ради сиюминутного союза. По сравнению с этим, молодой римский полководец был просто подарком судьбы.

Если Луций действительно сумеет провернуть эту дерзкую стратагему, это будет великолепное начало. А потом… потом будет видно. У нее появится время. Время, чтобы укрепить свою власть, восстановить парфянскую тяжелую кавалерию, затем перерезать глотку римлянам, отобрать у кушанов свои восточные сатрапии и, возможно, однажды навестить римскую Сирию во главе собственной, непобедимой орды.

Ширин медленно подошла к Луцию. Ее глаза в полумраке шатра казались черными омутами.

— Если ты сможешь это сделать, Луций… Парфия будет нашей, — прошептала она. — Отправляйся. И пусть Митра направит твой клинок.

Она обхватила его лицо ладонями, притянула к себе и поцеловала. Это был горячий, яростный и почти искренний поцелуй женщины, которая ставила на кон всё. Луций ответил с той же пылкостью, его руки властно легли на ее талию, но Ширин тут же резко разорвала объятия.

— Иди, — скомандовала она, разворачивая его за плечи к выходу. — Твой отец и Альбин должны быть уже совсем близко.

Она вытолкнула римлянина из палатки в прохладную азиатскую ночь. Великая игра вступала в свой решающий эндшпиль. И Ширин, улыбаясь собственным амбициям, начала готовиться ко сну.

Глубокой ночью в лагере римских легионов царила напряженная тишина, прерываемая лишь мерными шагами часовых да далеким ржанием лошадей.

Проконсул Марк Кассий Аполлинарий-старший сидел в своей просторной палатке, освещенной несколькими масляными лампами. Ему не спалось. Он бездумно перебирал свитки с донесениями разведки и ведомости фуражиров, пытаясь отвлечься от грызущей тревоги за сына.