Эпицентром этого торжества плоти и смерти был Великий Амфитеатр Флавиев. Исполинская каменная чаша, способная вместить пятьдесят тысяч глоток, гудела, как растревоженный улей. Над трибунами был натянут исполинский веларий — шелковый тент, расписанный звездами, который укрывал зрителей от палящего зноя, окрашивая воздух внутри арены в теплые, багрово-золотистые тона. Чтобы перебить густой запах пота, дешевого чесночного вина и нечистот, из скрытых бронзовых труб над трибунами распыляли воду, настоянную на шафране и лаванде. Внизу, на арене, ярко-желтый песок уже успел покрыться темными, липкими пятнами от утренней звериной травли.

В императорской ложе, пульвинаре, царила атмосфера пресыщенной лености. Децим Клодий Альбин, император Запада и Востока, возлежал на ложе из слоновой кости. За десять лет абсолютной власти он погрузнел, его некогда точеное лицо сенатора обрюзгло, а в волосах пробилась густая седина, но взгляд остался таким же цепким и хищным. На нем была туника из тончайшего шелка, расшитая жемчугом, и тяжелый пурпурный плащ.

— Они кричат так, словно сами стояли в строю при Лугдуне, — Альбин лениво отщипнул ягоду винограда с золотого блюда, которое держал перед ним коленопреклоненный нубийский раб. — Послушай их, Вивий. Стоит бросить им кусок мяса, и они готовы забыть, что половина из них десять лет назад молилась о победе африканца.

Луций Вивий, некогда суровый легат бриттских легионов, а ныне префект претория, облаченный в парадный золоченый панцирь, криво усмехнулся.

— Память черни коротка, Божественный. Но мы здесь для того, чтобы напомнить им. Чтобы выжечь эту память на их сетчатке. То, что сегодня произойдет на песке, войдет в анналы.

— Будем надеяться, — Альбин перевел взгляд на арену. — Начинайте главное действо. Я хочу видеть, как Карфаген умирает снова.

По знаку распорядителя игр запели длинные медные трубы — буцины. Их утробный рев заставил толпу мгновенно замолчать, предвкушая кульминацию десятилетних торжеств. Тяжелые железные решетки на противоположных концах арены со скрежетом поползли вверх.

Из Северных врат, чеканя шаг, вышла полуцентурия гладиаторов. Пятьдесят бойцов, отобранных из лучших лудусов Кампании. Они были облачены в сверкающие лорика сегментата, вооружены тяжелыми прямоугольными скутумами и короткими гладиусами. Это была живая, дышащая машина смерти — символ непобедимых легионов Альбина.

Из Южных врат выплеснулась совершенно иная сила. Полсотни гигантов, закованных в бронзовые чешуйчатые панцири. На их лицах красовались жуткие маски Баала, на головах топорщились плюмажи из страусиных перьев. Они несли круглые щиты, обтянутые черной кожей, и длинные кривые мечи — фалькаты. Карфагеняне. Армия призраков, восставшая из пепла, чтобы вновь бросить вызов Риму.

Трибуны взорвались ревом, когда две стены плоти и стали сшиблись в центре арены.

Битва была жестокой, методичной и невероятно кровавой. «Карфагеняне» сражались с варварской яростью, прыгая на щиты, пытаясь достать легионеров сверху, подрубая им ноги своими страшными кривыми клинками. Песок мгновенно впитал первые галлоны крови. Но «римляне» не дрогнули. Как и десять лет назад при Лугдуне, легионная дисциплина оказалась сильнее дикого напора. Сомкнув щиты, они превратились в неуязвимую стальную черепаху. Удары гладиусов из-за укрытия были короткими, экономными и смертоносными: в пах, в горло, под мышки. Шаг за шагом, оставляя за собой истерзанные тела в чешуйчатых доспехах, «легионеры» теснили врага.

Зрители ревели от восторга, выкрикивая оскорбления в адрес «пунийцев» и восхваляя непобедимый Рим.

И в тот момент, когда казалось, что избиение подходит к концу, земля под амфитеатром глухо содрогнулась.

Звук, раздавшийся из недр арены, перекрыл вопли пятидесяти тысяч человек. Это был трубный, вибрирующий в самых костях рев первобытной ярости. Деревянные створки широких подземных ворот разлетелись в щепки, и на залитый солнцем и кровью песок вырвались два боевых слона.

Они были чудовищно огромны. Серые горы мускулов, чья кожа была расписана красной и охристой краской, образуя спирали и магические символы мертвых пунийских богов. Их бивни были окованы шипастой бронзой, а на спинах высились деревянные башни, из которых лучники-нумидийцы уже осыпали «римлян» градом стрел.

Трибуны охнули, а затем сошли с ума. Зазвенели золотые сестерции, переходя из рук в руки, ставки менялись каждую секунду, азарт достиг градуса безумия.

Слоны с оглушительным ревом бросились на строй легионеров, вминая песок своими колоннообразными ногами. Остатки «карфагенской» пехоты, воодушевленные поддержкой, с воем бросились следом.

Но «римляне» ждали этого. По команде своего декуриона строй мгновенно разомкнулся, образуя широкие коридоры. Это была классическая тактика Сципиона Африканского, возрожденная на песке Колизея. Ослепленные яростью животные пронеслись сквозь образовавшиеся бреши, не встретив сопротивления, лишь для того, чтобы оказаться в ловушке.

Гладиаторы обрушились на гигантов с флангов и с тыла. В ход пошли тяжелые копья-пилумы, специально припрятанные в песке. Одно копье с мерзким хрустом вошло в сустав задней ноги первого слона. Животное взвизгнуло, покачнулось, и в этот момент десяток гладиусов одновременно впились в его мягкое, незащищенное брюхо. Слон рухнул на колени, давя собственных «карфагенских» союзников, его хобот конвульсивно бил по песку, пока командир «римлян» не вогнал меч точно в основание черепа зверя.

Второй слон, раненый в глаз длинным дротиком, обезумел от боли. Он сбросил башню со своей спины, растоптав собственных лучников, и начал крушить всё вокруг себя, разрывая хоботом на части и «римлян», и «пунийцев». Но легионеры, действуя с холодной расчетливостью мясников, окружили его плотным кольцом, перерезая сухожилия на ногах. Когда колосс рухнул, подняв фонтан кровавого песка, битва была фактически окончена. Выживших «карфагенян» просто добили на скользких от внутренностей тушах поверженных зверей.

Рим снова победил. Победил красиво, жестоко и безоговорочно.

В императорской ложе Альбин откинулся на спинку кресла, задумчиво вертя в руках тяжелый кубок с фалернским вином. Песок внизу был похож на бойню, зрители надрывали глотки в исступленном экстазе, славя императора.

Альбин медленно повернул голову к стоявшему поодаль эдитору — распорядителю игр, бледному, худощавому человеку с нервно дергающимся веком.

— Поразительно, — процедил император, и в его голосе не было ни капли веселья. — Ты бросил на песок мясо, кровь, железо и даже этих африканских тварей. Но скажи мне, почтенный… после того, как ты показал им смерть самого Карфагена, как ты еще надеешься чем-то удивить нас? Что может быть острее этого?

Распорядитель игр низко поклонился, так что его лысина блеснула в полумраке ложи.

— Я приложу все усилия, Божественный, — ответил он тихим, вкрадчивым голосом. — Поверьте, у меня в рукаве еще есть несколько сюрпризов, которые заставят Вечный Город содрогнуться.

Альбин усмехнулся, но глаза его оставались холодными.

— Ладно. Посмотрим.

Император величественно поднялся с ложа, шагнул к краю пульвинара и поднял руку. Рев пятидесяти тысяч глоток мгновенно стих, сменившись благоговейной тишиной. Оставшиеся в живых «легионеры», с ног до головы покрытые чужой кровью и грязью, подняли свои окровавленные гладиусы в традиционном салюте.

— Вы сражались, как истинные сыны Рима! — голос Альбина, усиленный акустикой амфитеатра, разнесся над ареной. — Сегодня боги сыты, а тени наших врагов вновь низвергнуты в Тартар! Я дарую победителям жизнь и свободу, а вам, добрые римляне, я приказываю отдыхать и праздновать! На сегодня игры закрыты. Возвращайтесь завтра. Завтра… песок снова станет красным!

Толпа взорвалась новым, оглушительным ревом, а император, не оглядываясь на арену, повернулся и скрылся в прохладном полумраке своей ложи.

Второй день Игр обрушился на Рим удушливым маревом. Великий Амфитеатр, казалось, еще не остыл от вчерашней бойни; желтый песок, хоть его и щедро присыпали свежим слоем, источал тяжелый, густой дух пролитой крови, мускуса и смерти. Утренние «разогревочные» поединки — травля ливийских пантер и вялые схватки осужденных преступников, вооруженных лишь тупыми мечами, — лишь раздразнили аппетит толпы. Пятьдесят тысяч зрителей изнывали от жажды зрелищ, требуя чего-то, что могло бы перебить вчерашний триумф над карфагенскими слонами.