В императорской ложе Клодий Альбин скучающе подпирал щеку кулаком, украшенным перстнями. Сегодня он был облачен в легкую шелковую тунику; жара стояла такая, что даже рабы с огромными опахалами из павлиньих перьев не могли разогнать спертый воздух.

— Твои игры начинают утомлять меня, эдитор, — бросил император, не глядя на распорядителя. — Кровь ради крови — удел варваров. Римлянам нужно искусство.

— Божественный, — эдитор низко поклонился, и на его бледном лице заиграла нервная, предвкушающая улыбка. — Искусство уже ждет у Северных врат.

Запели трубы, их чистый, высокий звук разрезал гул амфитеатра. Тяжелая решетка со скрежетом поползла вверх. На залитый беспощадным солнцем песок вышел одинокий боец, с ног до головы закутанный в широкий, грубой шерсти плащ цвета ночного моря. Фигура неспешно, с пугающей грацией хищника, дошла до центра арены и остановилась, повернувшись к императорской ложе.

Пальцы незнакомца легли на бронзовую фибулу у ключицы. Щелчок — и тяжелая ткань скользнула на песок.

Амфитеатр ахнул. Единый, слитный вздох пятидесяти тысяч глоток пронесся над трибунами, сменяясь гробовой, звенящей тишиной.

Это была женщина. И она была абсолютно, первозданно обнажена.

Альбин невольно подался вперед, его пальцы впились в резные подлокотники кресла. Ему доводилось видеть на арене гладиатрикс — мужеподобных девок из Британии или Фракии, сражавшихся в набедренных повязках и тяжелых доспехах, с грудями, перетянутыми кожаными ремнями. Но то, что стояло сейчас перед ним, было насмешкой над самой сутью гладиаторских боев и одновременно их высшим, самым порочным воплощением.

Ее тело было безупречным шедевром анатомии: длинные, мускулистые ноги, крутые бедра, плоский живот с едва заметным рельефом мышц, высокая, упругая грудь. Ее кожа, натертая благовонным маслом, отливала темной, полированной бронзой, словно она была дочерью самого солнца и пустыни. Густые, иссиня-черные волосы тяжелой волной рассыпались по плечам и спине, контрастируя с хищным блеском золота на ее лице. Вместо шлема на ней была глухая золотая маска, повторяющая черты невозмутимой богини; лишь в узких прорезях для глаз мерцала непроницаемая тьма. В правой руке она сжимала короткий, зазубренный трезубец, а в левой — тонкую сеть с вплетенными свинцовыми грузилами. Ретиарий. Самый уязвимый класс бойцов на арене. А она не имела даже наплечника-галеруса. Лишь голое, совершенное мясо против стали.

Заскрежетали решетки Южных врат. На арену с гиканьем и грубым смехом вывалились шестеро гладиаторов. Это были матерые убийцы, ветераны лудусов: закованный в броню мурмиллон с огромным щитом-скутумом; верткий фракиец с кривым мечом-сикой; гигантский, покрытый синей татуировкой кельт с тяжелым рубящим клинком; чернокожий эфиоп-секутор в глухом шлеме и еще двое бойцов с легкими копьями. Увидев свою противницу, они остановились. По арене разнесся их издевательский гогот, кто-то отпустил сальную шутку, которую радостно подхватили нижние ряды трибун.

Они думали, что это подарок. Жертва для их забавы.

Кельт с ревом бросился вперед, занося свой длинный меч, намереваясь, видимо, оглушить женщину плашмя и утащить в пыль. Это была его последняя мысль.

Воительница в маске не стала отступать. Она скользнула ему навстречу, низко припав к песку, как змея. Меч кельта рассек пустой воздух. Ее рука с сетью взметнулась вверх, свинцовые грузила хлестнули варвара по глазам, ослепляя его на долю секунды, а трезубец в правой руке коротким, безжалостным тычком вошел ему под челюсть, пробив нёбо и достав до мозга.

Кельт рухнул, как подрубленный дуб. Толпа взвыла от потрясения.

Остальные пятеро бросились на нее разом, уже не смеясь. Начался танец, от которого у Альбина пересохло в горле. Это не было похоже на обычный гладиаторский бой; это была смертоносная, эротическая хореография. Женщина двигалась с невероятной скоростью, ее обнаженное тело изгибалось под немыслимыми углами, уходя от лезвий на волосок. Пот и чужая кровь брызгали на ее бронзовую кожу.

Фракиец ударил сикой, метя в живот. Она сделала сальто назад, опираясь левой рукой о песок, и, находясь в воздухе, выбросила сеть. Снасть опутала ноги фракийца, он повалился навзничь, и женщина, приземлившись, босой ногой наступила ему на горло с такой силой, что раздался влажный хруст ломающихся хрящей.

Мурмиллон и эфиоп зажали ее с двух сторон. Отразить удар тяжелого меча мурмиллона трезубцем было невозможно. Воительница отбросила свое оружие. Нырнув под щит римлянина, она оказалась с ним вплотную, ее голая грудь скользнула по холодному металлу его панциря. Из-за пояса убитого фракийца она выхватила его кривую сику и вонзила мурмиллону точно в подмышку — туда, где броня не защищала плоть. Мурмиллон взревел, выронив свой скутум. Женщина подхватила тяжелый щит левой рукой, использовав его как трамплин: она оттолкнулась босой ногой от умбона, взмыла в воздух и обрушилась на огромного эфиопа. Ее колени сжали шею гиганта в стальных тисках, а рука с зажатой сикой трижды ударила его в щели шлема. Они рухнули вместе, но поднялась только она.

Двое копейщиков попытались бежать, осознав, что перед ними не человек, а суккуб, демон смерти. Она нагнала их у самых трибун. Одного она убила, метнув подобранное копье ему в спину, второму снесла полчерепа тяжелым шлемом, который сорвала с мертвого мурмиллона.

Рим ревел. Этот рев был первобытным, срывающимся на визг экстазом, смесью кровавой похоти и восхищения. Женщина в золотой маске стояла среди расчлененных тел, ее идеальное тело было залито багровыми потоками, грудь тяжело вздымалась.

Но ворота открылись снова. На этот раз эдитор выпустил диковинки. Пятеро гладиаторов редчайших классов: два димахера, вооруженных парными клинками; лаквеарий с арканом; скиссор, чья левая рука оканчивалась полукруглым лезвием; и закованный в железо с ног до головы крупелларий, похожий на ожившую печь.

— Она не выстоит, — прошептал Вивий в ложе Альбина. — Они разорвут ее на куски.

Альбин промолчал, не отрывая горящего взгляда от арены.

Женщина не стала дожидаться их атаки. Она подобрала с песка свой трезубец и два фракийских меча. То, что произошло дальше, было демонстрацией чистой, бесчеловечной эффективности. Она использовала мертвые тела как укрытия, заставляя противников спотыкаться. Когда лаквеарий бросил свой аркан, она поймала петлю трезубцем, дернула на себя, сбивая его с ног, и проткнула насквозь. Обоих димахеров она изрубила их же оружием, вступив с ними в бешеный обмен ударами, где ее скорость превзошла их мастерство. Скиссору она отрубила ногу подобранным мечом кельта.

Остался лишь тяжеловооруженный крупелларий. Непробиваемый железный голем. Он медленно наступал, размахивая тяжелым мечом. Оружие женщины просто отскакивало от его брони, высекая искры. Но она и не пыталась его пробить. Разогнавшись, она бросила под его окованные железом сапоги скользкий от крови щит. Железный человек наступил на него, потерял равновесие и с грохотом рухнул на спину, став беспомощным, как перевернутая черепаха. Воительница запрыгнула на него, усевшись прямо на его стальную грудь. Ее бедра влажно блестели от пота и крови. Найдя узкую смотровую щель в его глухом шлеме, она с садистской неторопливостью вогнала туда узкое лезвие сики.

Дважды.

Когда она поднялась, на арене не было никого, кроме нее и одиннадцати трупов.

Толпа билась в истерике, люди срывали с себя тоги, кидали на арену золотые цепи и венки. Женщина медленно подошла к императорской ложе. Она не стала кланяться. Лишь подняла окровавленный трезубец в салюте, глядя на Альбина сквозь прорези золотой маски. Затем, так же плавно и неспешно, она отвернулась и зашагала к темному зеву Северных ворот, оставляя на желтом песке красные следы босых ног.

Альбин перевел дыхание. Его сердце билось тяжело и гулко.

— Куда она так торопится? — хрипло спросил император, поворачиваясь к эдитору. — Она перебила лучших бойцов Кампании. Неужели она не хочет получить деревянный меч? Неужели не просит свободы? Или она… ауктората? Свободная гражданка, продавшая себя смерти ради острых ощущений?