На широком, вымощенном белым камнем пирсе их уже ждали. Местный гарнизон — Третий Киренаикский легион — выстроился в идеальном парадном строю, их щиты сверкали так, что было больно смотреть. Вперед, навстречу спускающимся по сходням Альбину и Публию, вышел префект Египта.

Гай Юлий Аквила был крепко сбитым мужчиной лет сорока с небольшим. Его лицо, выдубленное безжалостным африканским солнцем, пересекал старый, белесый шрам — память о галльской кампании. Он тоже был ветераном Лугдуна, одним из тех железных людей, на которых Альбин опирался, как на каменные колонны.

Аквила вскинул руку в римском салюте, затем низко поклонился.

— Аве, Божественный Август! Аве, благородный Цезарь! Благополучен ли был ваш путь через море? Верный Египет приветствует своих владык и готов отдать всё до последнего зернышка ради вашего великого похода!

— Путь был милостив, Аквила, — Альбин благосклонно кивнул, ступая на твердую землю. — Рад видеть тебя в добром здравии. Твои легионеры выглядят отлично.

— Ждем лишь твоего приказа, государь. Дворец готов к вашему приему.

— Во дворец мы успеем, — император нетерпеливо махнул рукой. Высадка взбодрила его. — Подай нам лошадей. Я желаю проехаться по городу. И в первую очередь мы посетим Сому. Я хочу увидеть гробницу Александра Великого.

Вскоре небольшая, но невероятно пышная кавалькада двинулась по улице Канопус — главной артерии Александрии. Улица была шириной в тридцать метров, вымощена гранитными плитами и с обеих сторон окаймлена непрерывной мраморной колоннадой, дающей спасительную тень. Александрия бурлила. Это был плавильный котел Ойкумены: здесь шли, спорили и торговали надменные греки в хитонах, египтяне с обритыми головами, евреи в длинных одеждах, темнокожие нубийцы и даже закутанные в шелка торговцы из далекой Индии. Воздух был пропитан запахами жареной рыбы, кориандра, мирры и раскаленной пыли.

Горожане высыпали на улицы, чтобы поглазеть на Повелителя Мира. Они приветственно кричали, бросали под копыта императорского коня лепестки лотоса, но Альбин чувствовал фальшь. В их криках не было того безумного, искреннего экстаза, с которым его встречали в Риме после игр.

Аквила, ехавший чуть позади императора, виновато откашлялся.

— Прошу простить им недостаток пылкости, Божественный. Александрийцы — народ торговый. Они прекрасно понимают, что означает прибытие новых легионов. Они опасаются реквизиций, налогов и тех неприятностей, которые всегда приносит с собой столь грандиозная армия. Они боятся за свои склады с зерном.

Альбин снисходительно кивнул. Он был в слишком хорошем настроении, чтобы злиться на жадность торгашей.

— Пусть не дрожат за свои кошельки, Аквила. Я не пришел грабить собственную провинцию. Я пришел, чтобы открыть им торговые пути до самого Ганга. Когда мы сотрем Парфию в пыль, золото потечет в Александрию такой рекой, что им придется строить новые хранилища.

Наконец они достигли Сомы — священного квартала на пересечении главных улиц. Гробница Александра представляла собой величественный мавзолей, окруженный священной рощей. Оставив преторианцев снаружи, Альбин, Публий и Аквила вошли под прохладные своды усыпальницы.

Здесь пахло древностью и покоем. В самом центре зала, на возвышении из полированного черного базальта, покоился саркофаг из чистейшего, прозрачного хрусталя. Сквозь него, словно сквозь застывшую воду, виднелось тело величайшего завоевателя в истории. Лицо Александра Македонского, обрамленное золотыми пластинами, сохранило свои идеальные, юношеские черты, несмотря на века, прошедшие с его смерти.

Публий и Аквила почтительно замерли у входа. Альбин медленно, словно во сне, подошел к саркофагу вплотную и положил ладони на прохладный хрусталь.

Император долго смотрел на мертвого царя, покорившего половину мира и не дожившего даже до того возраста, в котором сейчас находился Публий.

— Я пришел просить твоего благословения, Александр, — едва слышно, одним только шепотом произнес Альбин, наклонившись к самому стеклу. — Я собираюсь пойти по твоим стопам. Я иду на Восток, чтобы сокрушить новую Персию, чтобы втоптать их гордость в песок и забрать их земли. Я повторю твой великий подвиг.

Альбин выпрямился, и его глаза жестко блеснули во мраке гробницы.

— Но клянусь всеми богами, я не повторю твоих ошибок. Я не оставлю свою Империю на растерзание полководцам-стервятникам. Я оставлю после себя железную династию. Ты завоевал мир, но потерял его в день своей смерти. А я… я буду владеть им вечно.

Пока Божественный Альбин наслаждался прохладой александрийских храмов и вел философские беседы с тенью Александра Великого, жернова его грандиозного плана уже пришли в движение. За сотни миль к северо-востоку, там, где жаркий ветер поднимал тучи желтой пыли над Евфратом, римская сталь уже пересекла границы Парфянского царства.

Вторжение началось.

Марк Кассий Аполлинарий, проконсул Сирии, ехал во главе огромной колонны, насчитывающей четыре легиона и два десятка вспомогательных когорт. Ему было чуть за пятьдесят, и он представлял собой тот редкий тип римского администратора, который не просто управлял провинцией, а буквально врос в нее корнями. За пятнадцать лет непрерывной службы на Востоке Аполлинарий научился думать, как восточный деспот, и торговаться, как сирийский купец. Он женился на знатной пальмирской аристократке, связав себя кровными узами с богатейшими караванными владыками пустыни.

Рядом с ним, легко покачиваясь в седле горячего арабского скакуна, ехал его сын — молодой легат Луций Кассий. В жилах юноши римская прагматичность смешалась с огненной, дикой кровью пустыни; его смуглое лицо и черные как смоль глаза выдавали в нем полукровку, но доспех сидел на нем безупречно, а легионеры уважали его за холодную голову в бою.

Аполлинарий был не просто хорошим полководцем. Он был блестящим стратегом, чьи амбиции простирались далеко за пределы сирийского наместничества. Он усердно играл роль верного пса Альбина, исправно собирал налоги и слал в Рим льстивые отчеты. Но в глубине души проконсул знал: династия Клодиев не вечна. Империя слишком велика, чтобы управляться с Палатина. Тот, кто покорит Парфию и наложит руку на неисчерпаемые богатства Великого Шелкового пути, сможет купить лояльность всех легионов мира. Аполлинарий никуда не торопился. Он был готов пролить кровь своих солдат ради победы Альбина сегодня, чтобы завтра, когда старый император одряхлеет или оступится, самому надеть пурпур и основать новую, восточную династию. Но это — завтра. А сегодня он будет изображать самого честного и преданного римского солдата.

Они переправились через Евфрат у Зевгмы и теперь двигались идеальным, обкатанным веками маршрутом вниз по течению великой реки, направляясь прямо к сердцу Парфии — Ктесифону. Река прикрывала их правый фланг и обеспечивала водой, а равнина позволяла легионам идти плотным, несокрушимым строем.

Из марева впереди вынырнула группа всадников — передовой разъезд римских скаутов-эксплораторов. Командир отряда, покрытый слоем рыжей пыли, осадил коня перед проконсулом и вскинул руку в салюте.

— Доминус! — хрипло выдохнул разведчик. — В пяти милях впереди парфянские дозоры. Они засекли нас. Их много. Они собираются в стаи, как шакалы.

Аполлинарий спокойно выслушал доклад, отпустил скаута и, усмехнувшись, повернулся к сыну.

— Ну что ж, Луций, — в его голосе не было ни капли страха, лишь холодное предвкушение. — Постараемся не повторить судьбу Красса. Прикажи трубить боевое построение.

Римская армия начала разворачиваться для генерального сражения с пугающей, механической точностью. Тяжелые пехотинцы выстроились в три сплошные линии, сомкнув прямоугольные скутумы. В воздух взвились когортные значки и серебряные орлы легионов. Фланги прикрыла тяжелая кавалерия и сирийские лучники.

Парфяне появились внезапно, словно выткались из самого раскаленного воздуха. Это был отряд легкой конницы, не более двух тысяч сабель. Они не стали строиться в правильные шеренги. С пронзительным улюлюканьем, гиканьем и свистом они лавиной хлынули на римский строй, прибегая к своей излюбленной, проверенной веками тактике. Не доскакав до римских рядов сотню шагов, парфяне пустили коней вдоль фронта. Небо потемнело. Тысячи стрел со свистом обрушились на легионеров.