Незнакомец коротко, искренне рассмеялся, стоя у двери.

— Да пребудет с тобой удача, дева меча! Обещаю навестить тебя в твоем восточном дворце, когда ты его построишь!

Скрипнул засов, дверь приоткрылась, впустив в комнату полосу тусклого коридорного света, и тут же закрылась снова. Шпион растворился в ночи.

Мурена осталась одна в темноте. Она прислонилась к холодной стене, задумчиво подбрасывая на ладони тяжелый мешочек с парфянскими монетами. Золото приятно холодило кожу, но мысли ее были далеко — там, где по желтым пескам арены текли реки крови, прокладывая путь к абсолютной власти.

Несколько дней спустя Император Цезарь Децим Клодий Альбин, Благочестивый, Счастливый, Непобедимый Август, Отец Отечества, сидел в своем малом кабинете, опершись тяжелыми кулаками о резной стол цитрусового дерева. Тусклый свет масляных ламп, заправленных лучшим сирийским маслом, выхватывал из полумрака разложенные перед ним пергаменты, списки легионов и подробные карты восточных сатрапий. За десять лет он научился не доверять слепой удаче. Каждая повозка с зерном, каждая манипула, каждый колодец на пути от Евфрата до Ктесифона — всё должно быть учтено. Боги любят тех, кто приходит на их суд во всеоружии.

Он потер уставшие, воспаленные глаза, когда тяжелая портьера бесшумно отодвинулась.

На пороге стояла Октавия. В свои двадцать пять лет дочь императора была живым воплощением той хищной, породистой красоты, которая заставляла сенаторов опускать глаза, а легионеров — сглатывать сухую слюну. Густые каштановые волосы, уложенные в сложную прическу, мерцали в неверном свете; тонкая шелковая стола цвета морской волны струилась по ее высокому, статному телу, не скрывая, а лишь подчеркивая безупречные изгибы.

— Отец, — ее голос прозвучал мягко, но с той едва уловимой властностью, которую она унаследовала от него. — Все собрались. Ждут только тебя. Жаркое уже остывает.

Альбин устало вздохнул, соглашаясь. Он бросил последний взгляд на карту Парфии, свернул пергамент и, тяжело опираясь на край стола, поднялся.

В малом триклинии, где стены были украшены фресками с изображением мифических охот, было накрыто лишь на пятерых. Никаких рабов с опахалами, никаких льстивых сенаторов и шпионов. Только семья.

Когда император занял центральное ложе, он обвел взглядом присутствующих.

По правую руку от него возлежал старший сын и наследник — Публий Клодий Альбин. В свои тридцать пять Публий был ослепительно хорош собой: золотистые кудри, открытое, волевое лицо, широкие плечи и беззаботная, располагающая к себе улыбка. Он был любимцем армии, талантливым полководцем и человеком, который умел наслаждаться жизнью с тем же энтузиазмом, с каким рубил врагов.

Напротив Публия устроился Фауст. Младшему сыну едва исполнилось двадцать восемь, и он разительно отличался от брата. Темноволосый, с тонкими, аристократичными чертами лица, он выглядел задумчивым и даже мрачным. Фауст не любил звон мечей и запах казарм, хотя владел оружием не хуже любого центуриона; он предпочитал тишину библиотек, сухие колонки цифр и хитросплетения законов. Его ум был острее гладиуса, и Альбин прекрасно это знал.

Рядом с Фаустом расположилась Октавия, а по левую руку от императора находился ее муж, Марк Кассий Постум. Постум был ровесником Публия, галло-римским аристократом, чья верность Альбину была выкована в крови при Лугдуне. Он был крепким, надежным генералом без лишних амбиций, который вел себя за столом подчеркнуто скромно, понимая, что в кругу этой семьи он навсегда останется лишь «приемным сыном» — полезным, но чужим.

Немые рабы быстро расставили серебряные блюда с фазанами, запеченными в меду, наполнили кубки густым фалернским вином и бесшумно, как тени, растворились за дверями. Семья осталась наедине.

Поначалу беседа текла лениво и беззаботно — обсуждали скачки, цены на египетскую пшеницу и последние сплетни из бань. Но Альбин не любил тратить время впустую. Отодвинув нетронутое блюдо, он поднял кубок, и разговоры мгновенно стихли.

— Я принял решение, — голос императора прозвучал тяжело, как падающий камень. — Завтра мы выступаем. Публий. Ты отправишься со мной на Восток.

Старший сын радостно оскалился, поднимая свой кубок в салюте.

— Ты обязан побывать в своих будущих владениях, — продолжил Альбин. — Твои легкие должны привыкнуть к пыли пустынь, а твои глаза — к блеску парфянского золота.

Император повернулся к младшему сыну.

— Фауст. Ты назначаешься легатом-пропретором Британии. Под твоим верховным командованием будут также находиться все пограничные легионы Испании, Галлии и обеих Германий.

Фауст медленно кивнул, его лицо осталось непроницаемой маской, но в темных глазах мелькнула искра понимания.

— Эта часть Империи должна быть в железных, надежных руках, — веско добавил Альбин. — Запад — это источник нашей силы. Эти холодные земли подарили нам Рим десять лет назад. Ты должен удержать их.

— А на кого же ты оставишь сам Рим, отец? — лениво поинтересовался Публий, отпивая вино. — Сенату нельзя доверять даже управление публичным домом, не то что столицей мира.

Альбин медленно повернул голову и посмотрел на своего зятя.

— А в Риме останешься ты, Постум.

Галло-римлянин замер, кусок фазана так и остался на полпути к его рту. Он был потрясен, его глаза расширились от неожиданности. Оставить столицу Империи на него? На неродного сына?

— Это и твое наследие, Постум, — жестко сказал император. — Держи его крепко. Ради твоих детей. И ради моих внуков.

Постум торопливо отложил нож, его лицо побледнело от осознания свалившейся на него колоссальной ответственности. Он склонил голову почти до самой столешницы.

— Это немыслимая честь, Божественный. Ты можешь положиться на меня. Я не подведу. Клянусь Юпитером.

— Я знаю, — бросил Альбин. И в этот момент, словно невзначай, император посмотрел через плечо зятя, прямо в глаза своей дочери.

Их взгляды встретились. Это длилось лишь долю секунды, но в этом контакте было сказано всё. Они понимали друг друга без единого слова. Постум будет подписывать бумаги и принимать парады преторианцев, но Октавия — именно она будет по-настоящему править Римом. Она будет шептать решения в ухо своего послушного мужа, дергая за невидимые нити власти.

Публий и Фауст, перехватив этот взгляд, обменялись быстрыми, ироничными усмешками. Они тоже всё прекрасно поняли. В змеином гнезде семьи Клодиев не было секретов друг от друга.

Альбин снова перевел тяжелый взгляд на младшего сына.

— Прикрывай спину своему зятю из Британии, Фауст, — тихо произнес император. — И… прикрывай спину своей сестре.

Затем Альбин тяжело оперся о стол и обвел взглядом всех четверых.

— Помните главное. Мы — семья. Пока мы едины, пока мы действуем как один организм с одной волей, никто в этом мире не сможет и не посмеет отнять у нас Империю. Мы вырвали ее из глотки Востока. Мы не должны повторять ошибок прошлого. Посмотрите на Антонинов — они усыновляли чужаков и потеряли трон. Посмотрите на Юлиев-Клавдиев — они резали друг друга в спальнях и сгнили изнутри. Посмотрите на проклятого Севера — он не смог удержать даже собственных генералов. Мы будем другими. Мы будем стоять друг за друга насмерть.

— Да, отец, — эхом отозвались сыновья.

— Да будет так, государь, — склонил голову Постум.

— Аминь, — тихо, с легкой, почти издевательской улыбкой прошептала Октавия.

* * * * *

Чуть позже, когда луна уже высоко поднялась над Палатином, семья разошлась по своим покоям.

Младший сын императора вошел в отведенные ему роскошные комнаты, отделанные черным мрамором и слоновой костью. Отмахнувшись от раба, бросившегося снимать с него сандалии, Фауст приказал ему убираться. Оставшись один, он сбросил тяжелую тогу, оставшись в легкой тунике, и подошел к столу, заваленному свитками — отчетами интендантов из Лондиниума. Он развернул один из них, рассеянно пробегая глазами по колонкам цифр, отражающих закупки воска и дегтя для британского флота. Ладно. Завтра дочитаю. До отъезда еще есть время.