В тяжелую дубовую дверь осторожно, но настойчиво постучали.

Прежде чем Фауст успел ответить, дверь приоткрылась, впуская в комнату полосу света, и внутрь проскользнула Октавия. Она неслышно закрыла за собой дверь и с мягким щелчком задвинула тяжелый бронзовый засов.

Фауст отложил свиток и скрестил руки на груди.

— Ты с ума сошла, — ровным, почти равнодушным тоном констатировал он.

Октавия подошла ближе, ее глаза невинно распахнулись, хотя на губах играла дьявольская улыбка.

— А что такое? — промурлыкала она сладким голоском. — Разве сестре уже нельзя навестить своего любимого брата, который завтра уезжает в холодные туманы на самый край света?

— Отец убьет нас, если узнает, — Фауст покачал головой. — Он слишком старомоден для таких игр, знаешь ли. Он верит в чистоту римских нравов.

Октавия запрокинула голову и тихо, искренне рассмеялась.

— И с кем он тогда останется? С моим дорогим, правильным лопухом-мужем? — она презрительно фыркнула. — Клянусь членом Юпитера, Фауст! Это тебя он должен был оставить в Риме. Ты в сто раз умнее Постума и Публия вместе взятых.

— А тебя отправить в Британию? В туманы, дождь и болота пиктов? — Фауст шагнул к ней, его глаза потемнели. — Он не сделал бы этого. Он слишком тебя любит.

— А тебя, выходит, недостаточно, — парировала Октавия, не отступая ни на шаг. Она положила изящные ладони с длинными ногтями ему на грудь.

— Отец прав, когда говорит, что мы должны действовать сообща, — Фауст перехватил ее запястья, но не оттолкнул. — Тебе мало той власти, которая у тебя уже есть? Завтра Постум станет владыкой Рима, а значит, им станешь ты. Ты будешь править Сенатом. Разве этого недостаточно?

— Власти не может быть «много», Фауст, — Октавия с силой вырвала руки и обвила ими его шею, прижимаясь всем телом. От нее пахло мускусом, дорогим вином и неутолимой, безумной жаждой. — И мне надоело прятаться. Мне надоело дергать за ниточки из темных комнат и шептать на ухо дуракам. Я хочу сидеть рядом с тобой на троне. Открыто.

— Мы брат и сестра, Октавия.

— И что с того?! — ее глаза сверкнули фанатичным блеском. — Мы — кровь Альбина. Мы — живые боги на этой земле! Мы выше всех человеческих законов, выше морали этого трусливого плебса! Посмотри на Восток, куда уходит наш отец. Древние египетские фараоны женились на своих сестрах, чтобы не разбавлять божественную кровь. Птолемеи, Клеопатра… они правили миром как муж и жена, как брат и сестра!

— Вспомни, как кончили фараоны и Клеопатра, — криво усмехнулся Фауст, чувствуя, как от жара ее тела у него начинает кружиться голова. — Египет теперь наш. Они гниют в песках, а мы собираем с них налоги.

— Да! — торжествующе прошептала Октавия, впиваясь пальцами в его темные волосы. — И теперь мы — его фараоны. А следовательно, нам всё позволено, Фауст. И это… тоже.

Она жадно, с первобытной яростью впилась в его губы. Фауст издал глухой стон, сдаваясь тому безумию, которое всегда кипело в их венах. Забыв об осторожности, о воле отца и о богах, он грубо рванул тонкий шелк ее столы. Ткань с треском разорвалась, обнажая ее совершенное, горячее тело. Октавия ответила ему тем же, судорожно распуская шнуровку его туники. Они рухнули на тяжелое деревянное ложе, сплетаясь в клубок из плоти, порока и непомерной гордыни. И до самой глубокой ночи, пока Рим спал в преддверии новых войн, покои Фауста содрогались от их тяжелого дыхания и неистовой, разрушительной страсти людей, возомнивших себя равными богам.

Лудус находился в Пренесте — древнем городе, террасами спускавшемся по склонам гор всего в дне пути к востоку от Рима. Здесь воздух был прохладнее и чище столичного, но за высокими каменными стенами гладиаторской школы всегда пахло одинаково: пылью, кислым мускусом немытых тел, оружейным маслом и застарелой кровью, въевшейся в песок внутреннего двора.

Мурена миновала тренировочные площадки, где под палящим солнцем уже звенели деревянные мечи, и поднялась по каменной лестнице в кабинет хозяина.

Гай Макрин, ланиста и владелец лудуса, сидел за массивным столом, перебирая восковые таблички. Ему было далеко за сорок. Плебей по рождению, бывший центурион, он заработал свой первоначальный капитал кровью и удачей, выжив там, где пали легионы. Его левое бедро было изуродовано глубоким, криво сросшимся шрамом, из-за которого он тяжело хромал. Макрин получил эту рану десять лет назад при Лугдуне. Впрочем, в эти дни в Империи трудно было плюнуть, чтобы не попасть в ветерана той грандиозной бойни — величайшей мясорубки в римской истории, где почти сто тысяч солдат рвали друг друга на куски.

Макрин не был ни сентиментальным добряком, ни законченным садистом. Он был прагматиком. Гладиаторы были для него скотом, но скотом элитным, приносящим баснословную прибыль. С Муреной он вел себя подчеркнуто вежливо, уважая в ней безупречную машину для убийства, но при каждом удобном случае тонко напоминал, кто из них носит тогу, а кто — рабский ошейник, пусть и невидимый.

Увидев ее, Макрин отложил стилос и откинулся на спинку резного кресла.

— Твой триумф превзошел все ожидания, — произнес он, и в его голосе слышалось тяжелое, плотское удовлетворение дельца. — Наш план сработал безукоризненно. Весь Рим только и гудит, что о твоем бое. Все хотят видеть гладиатрикс. Настоящих воительниц, а не размалеванных шлюх с деревянными мечами.

Он с кряхтением поднялся, машинально потирая искалеченное бедро, и, прихрамывая, подошел к узкому окну, выходящему во внутренний двор. Мурена встала рядом.

— Сразу несколько весьма уважаемых людей вложились в мое предприятие, — продолжил ланиста, глядя вниз. — Я не имею права называть их имена, но поверь, если они чихнут, Сенат простудится. Первая партия товара, купленная на их ауреусы, уже прибыла. Но мы должны ковать железо, пока горячо, Мурена. Толпа непостоянна. Полагаю, еще три-четыре сезона — и женщины на арене приедятся. Станут чем-то банальным, привычным и обыденным, как травля медведей.

— Когда это случится, мы придумаем что-то новое, — спокойно ответила она, глядя на залитый солнцем двор.

Макрин повернул к ней свое грубое, задубленое ветрами лицо и посмотрел долго и пристально.

— А ты всё еще будешь со мной через три-четыре сезона? — прищурился он. — Я собираюсь сдержать слово, девочка. За то, что ты устроила вчера в амфитеатре, Альбин осыпал меня золотом. Совсем скоро я вручу тебе рудис — деревянный меч свободы.

Мурена не отвела взгляда.

— Если ты не выгонишь меня, я предпочитаю остаться здесь, — ровным голосом произнесла она. — Как докторе. Буду тренировать твое мясо. Мне уже поздно искать другую профессию. Не прясть же мне шерсть в субурийской лачуге.

Губы Макрина тронула легкая, едва заметная улыбка.

— Полагаю, у нас еще будет время обсудить условия твоего контракта, докторе Мурена. А пока… иди к ним. Твой новый материал ждет.

Она кивнула и спустилась во внутренний двор.

У каменной стены, под бдительным присмотром надсмотрщиков с бичами, жались друг к другу три десятка женщин и девушек. Зрелище было жалким. Большинство были облачены в грязные рабские лохмотья, некоторые стояли почти голыми, прикрываясь руками. Истощенные, испуганные, покрытые синяками и дорожной пылью. Здесь были собраны осколки всего мира: светловолосые, долговязые галлки; смуглые сирийки с огромными, полными ужаса глазами; нумидийки с кожей цвета эбенового дерева; крепкие фракиянки.

Мурена остановилась перед ними, заложив руки за спину. Ее взгляд был холодным и оценивающим, как у скупщика лошадей.

— Здесь все понимают язык римлян? — громко, с резкой, лающей интонацией центуриона спросила она. — Поднимите руки.

Неуверенно, дрожа, руки подняли почти все. Империя насаждала латынь вместе с кровью.

— Ладно, — кивнула Мурена. — Остальным переведут позже. Я всё равно не собираюсь произносить перед вами длинные речи. Полагаю, вы все знаете, зачем вы здесь. Мы сделаем из вас отборных убийц. Мы вложим в ваши руки сталь и выпустим на песок цирка. Забудьте о том, кем вы были: матерями, дочерьми, жрицами или воровками. Это всё сгорело. Вы — мясо, пока не докажете обратное.