— Фауст, позволь мне официально представить тебе моего префекта претория, — торжественно произнесла Октавия, поднимая кубок. — Юлия Клодия Альбина. Я даровала ей свободу и, властью своего имени, ввела ее в наш род. Она — меч и щит этого дворца.

Фауст иронично приподнял бровь, с интересом разглядывая Мурену.

— Префект претория? Женщина? Принятая в семью Клодиев Альбинов? — он усмехнулся и сделал глоток вина. — Должен признать, сестренка, ты умеешь удивлять. Что же скажет наш Божественный отец, когда вернется с Востока и увидит, что ты превратила Палатин в женский лудус? Кстати… что вообще слышно оттуда?

Постум, до этого молчавший, поставил свой кубок на стол.

— Завоевание Парфии прошло гораздо быстрее и проще, чем кто-либо из нас мог ожидать, Фауст. Государство Аршакидов рассыпалось как трухлявый пень. Альбин и твой брат сейчас контролируют всё Иранское нагорье.

— Так когда нам ждать триумфаторов в Риме? — спросил Фауст.

Октавия лениво отломила кусочек медовой лепешки.

— Скорее всего, ближе к концу года, — ответила она. — Завоевать легко, а вот навести порядок в новых владениях, рассадить гарнизоны, собрать налоги и заставить местных царьков целовать римских орлов — это требует времени. Но отец пишет, что к зиме они планируют триумфальное возвращение в столицу.

Она откинулась на мягкие подушки ложа, и ее губы тронула легкая, откровенно порочная улыбка. Октавия обвела взглядом присутствующих.

Ее откровенно забавляла и пьянила эта ситуация. Какая ирония, какое восхитительное падение нравов! Она сидела за одним столом с тремя самыми опасными и влиятельными людьми западной половины Империи. И с каждым из них… она спала. С законным, расчетливым мужем Постумом. С родным, жестоким братом Фаустом в те тайные ночи, когда инстинкты брали верх над разумом. И со своей новой лучшей подругой, телохранительницей и любовницей — Юлией Клодией Альбиной.

«Я — истинная владычица Рима, — с самодовольным восторгом подумала принцесса, делая очередной глоток терпкого вина. — Они все у моих ног».

Но пока Октавия упивалась своей порочной властью и семейной идиллией, Мурена, внешне оставаясь воплощением спокойствия и преданности, думала совершенно о другом.

Она методично разрезала мясо на своей тарелке, не сводя бесстрастного взгляда с золотого кубка в своих руках. Ее мысли были холодными, как лед в горах.

«Альбин вернется до конца года…» — эти слова Октавии зажглись в ее разуме, как огненные письмена.

Сроки были установлены. У нее в распоряжении преданная гвардия в самом сердце дворца, тайный союз с Валерией Руфиной и зреющее подполье лоялистов Севера по всему Риму. Старый убийца ее семьи планировал вернуться зимой, чтобы отпраздновать свой величайший триумф.

«Пусть едет, — мысленно произнесла Мурена, отправляя в рот кусок дичи. — К тому времени, когда его флот войдет в Остию, в Риме уже будет новая власть. А ворота города украсят отрубленные головы его детей».

Тяжелые шелковые пологи кровати скрывали любовников от прохладного ночного сквозняка. Воздух в спальне Ширин был густым от запаха мускуса, пота и сладких благовоний.

Кушанский наследный принц Канишка, молодой и горячий, двигался на ней с неистовой, почти звериной энергией юности. Он был красив, силен и абсолютно неопытен в тонком искусстве любви. Ширин даже не была близка к разрядке, но ей это было и не нужно. Ее тело работало как безупречный инструмент. В нужный момент она выгнулась дугой, впилась короткими ногтями в его мускулистую спину и издала долгий, хриплый, прерывистый стон, идеально сымитировав оргазм. Принц, почувствовав ее «страсть», с победным рыком кончил сам, тяжело навалившись на нее.

Спустя полчаса он уже крепко спал, уткнувшись лицом в ее плечо. На его губах блуждала глупая, счастливая улыбка юноши, искренне уверенного, что он не только покорил экзотическую принцессу, но и заставил ее влюбиться.

Ширин лежала без сна, глядя в расписной потолок. Ее лицо оставалось холодным и сосредоточенным.

Она играла с огнем, и прекрасно это понимала. Никто не знал, как отреагирует старый император Васудева, если узнает, что парфянская беженка греет постель его наследника. Уж точно не обрадуется. Ширин не хотела быть неблагодарной: Васудева сдержал слово. Она жила в роскоши, в полной безопасности, окруженная слугами.

Но она не могла просто забыть о Парфии. Каждую ночь, закрывая глаза, она видела кирпичные стены Ктесифона и римские легионы, топчущие ее землю. Она хотела вернуться туда — не пленницей, а победительницей. Освободительницей. А для этого ей нужны были кушанские войска. Тяжелая кавалерия, боевые слоны, лучники.

Спящий юноша в ее постели был ключом к этой армии. Прекрасной, но хрупкой возможностью. Ширин должна была всё тщательно рассчитать, чтобы привязать его к себе намертво, но при этом не спровоцировать гнев его отца раньше времени.

Утром принц проснулся в панике. Он вскочил с кровати, путаясь в шелковых простынях, и начал лихорадочно одеваться.

— О боги, я чуть не забыл! — бормотал он, натягивая сапоги. — Сегодня же прибывают важные гости! Отец снимет с меня голову, если я опоздаю на церемонию.

Ширин сидела перед большим бронзовым зеркалом совершенно обнаженная. Она медленно, грациозно проводила гребнем по своим густым черным волосам — примитивная, но безотказная женская уловка, призванная приковать взгляд мужчины.

— Какие еще гости? — небрежно поинтересовалась она, глядя на отражение принца. — Очередные послы из Индии?

Принц замер, завороженно глядя на изгиб ее спины, затем с трудом оторвал взгляд.

— А ты разве не знала? Римские послы. Отец сказал, что ты тоже приглашена. Он хочет, чтобы ты непременно присутствовала на приеме.

Рука Ширин с гребнем замерла в воздухе. Римляне. Она тут же всё поняла. Старый лис Васудева использовал ее. Он хотел выставить ее напоказ перед послами Альбина. Показать Риму: смотрите, у меня в руках законная наследница престола Аршакидов. Живое знамя, вокруг которого в любой момент может вспыхнуть восстание, если вы, римляне, попробуете перейти Инд.

Что ж. Если старик хочет использовать ее как декорацию в своей дипломатической игре, она готова сыграть эту роль. Но по своим правилам.

После обеда тронный зал кушанского дворца сиял от обилия золота и драгоценных камней. Ширин, облаченная в свои лучшие парфянские царские одежды, с диадемой на голове, стояла на почетном месте, всего на ступень ниже трона императора Васудевы.

Двери распахнулись, и внутрь вошли они.

Римские послы шли уверенно, чеканя шаг, ничуть не робея перед восточной роскошью. Это были не просто дипломаты. Впереди шел Публий Клодий Альбин — наследный Цезарь, сын самого завоевателя, а по правую руку от него шагал молодой, крепко сбитый офицер — Луций Аполлинарий.

Они поприветствовали императора с должным уважением, но без раболепия. Начался традиционный, витиеватый обмен дипломатическими любезностями. Разговор тек на классическом греческом языке — лингва франка Ойкумены, которым здесь в совершенстве владели все: и римские патриции, и кушанские аристократы, и парфянская изгнанница.

Удовлетворенный приветствиями, Васудева пригласил римлян на торжественный ужин.

Вечерний пир поражал воображение. На серебряных блюдах подавали жареных павлинов, мясо горных яков, щедро приправленное жгучими индийскими специями, и экзотические фрукты, привезенные с юга. В кубки текло густое бактрийское вино.

Постепенно, когда обязательные тосты за здоровье правителей были произнесены, разговор перешел в более непринужденное, но опасное русло.

— Скажи мне, юный Цезарь, — Васудева промокнул губы шелковой салфеткой, — каковы дальнейшие планы твоего божественного отца после столь великой и сокрушительной победы? Ваши легионы стоят у наших границ. И многих моих подданных это… заставляет нервничать.

Публий улыбнулся — открыто, обаятельно и совершенно безжалостно.