Спустившись с Палатина, Арторий твердым, размеренным шагом легионера направился к Каринам — респектабельному кварталу утопающих в зелени вилл, где традиционно останавливалась высшая военная знать. Но, миновав Священную дорогу и углубившись в лабиринт переулков, легат внезапно изменил маршрут. Он накинул на голову край своего темного походного плаща, дважды свернул в глухие, не освещенные факелами тупики, профессионально проверяя, нет ли за ним слежки, и быстрым шагом направился на север. Его путь лежал в Субуру — шумный, многоликий и вечно не спящий район, где селился римский средний класс: ремесленники, торговцы, вольноотпущенники и те, кто предпочитал не привлекать к себе лишнего внимания.
Вскоре Арторий нырнул в узкую, провонявшую мочой и гнилой капустой подворотню. Это был черный ход таверны «Сломанный Пилум». Сквозь толстые стены первого этажа глухо доносился рев толпы — завсегдатаи неистово пропивали сестерции, выигранные сегодня на невероятных гладиаторских боях. Звон кубков, ругань и пьяный хохот сливались в единый звериный гул. Игнорируя этот хаос, легат бесшумно скользнул по старой деревянной лестнице на второй этаж.
Он толкнул неприметную дверь в самом конце коридора, вошел в темную комнату и тут же задвинул за собой тяжелый железный засов.
У единственного окна, сквозь которое в комнату сочился тусклый лунный свет, стояла фигура в темном плаще. Услышав звук засова, она стремительно обернулась. Тяжелая ткань соскользнула с ее плеч, и густые, иссиня-черные волосы рассыпались по спине. Это была молодая женщина. Вблизи, без золотой маски и театрального освещения арены, ее лицо казалось просто миловидным, без той пугающей божественной безупречности, которую она излучала днем. У нее была смуглая, бронзовая кожа уроженки южных провинций — возможно, Сирии или Египта. Если присмотреться, можно было заметить, что переносица ее когда-то была сломана и срослась не совсем ровно. Этот едва заметный изъян придавал ее лицу хищное, дерзкое выражение и делал ее голос чуть более низким и хрипловатым, чем обычно бывает у женщин.
Они бросились друг к другу, словно два изголодавшихся зверя. Их тела столкнулись в темноте, руки жадно обхватили спины, губы слились в грубом, отчаянном поцелуе, в котором было больше первобытного голода, чем нежности. Арторий впился пальцами в ее волосы, она с силой прижалась к его груди, покрытой жесткой кожей доспеха.
— Мурена… — хрипло выдохнул он, отрываясь от ее губ и называя ее тем простым, грубым прозвищем рабыни, которое она носила с самого детства, задолго до того, как стала легендой.
— Квинт, — она улыбнулась, блеснув белыми зубами в полумраке, и провела ладонью по его небритой щеке.
— Я видел тебя сегодня на арене, — сказал он, тяжело дыша, его руки все еще нервно блуждали по ее спине, словно проверяя, действительно ли она цела. — У меня сердце пару раз чуть не остановилось. Клянусь богами, когда этот кельт замахнулся на тебя мечом…
Мурена тихо рассмеялась. Из-за сломанного носа ее смех прозвучал с легким, бархатистым присвистом.
— Неужели ты думал, что мне что-то угрожало?
— Я не знал, что и думать! — Арторий отстранился, глядя ей в глаза. — Неужели представление было подстроено? Эдитор заранее притупил им мечи? Я отказываюсь в это верить. Я слишком внимательно следил за боем, Мурена. Ни капли фальши. Они пытались убить тебя по-настоящему. Это была честная битва, уж поверь мне, я кое-что понимаю в рубке.
— Ну, скажем так, бой не был прямо подстроен, — она лукаво прищурилась, прислоняясь бедром к деревянному столу. — Просто эти парни не знали, кто я такая. Они видели перед собой голую девку и думали, что это легкая добыча для разогрева. Они не знали, на что я способна, и недооценили меня. Это их и погубило. Тщеславие убивает быстрее, чем яд, Квинт.
— И все равно, — упрямо мотнул головой легат, сбрасывая плащ на сундук. — Мне было тяжело на это смотреть. Сидеть в ложе, пить вино и смотреть, как вокруг тебя кружит смерть. Я правда очень боялся тебя потерять.
Улыбка сошла с лица Мурены. Ее глаза блеснули в темноте холодным, злым светом.
— А теперь подумай, что чувствую я, — резко бросила она, и ее хрипловатый голос хлестнул его, как удар бича. — Что чувствую я, когда ты уходишь на свои бесконечные войны на краю света? Я остаюсь здесь и жду месяцами. Я даже не могу видеть, как ты сражаешься. Я не знаю, жив ты или твое тело уже гниет в каком-нибудь варварском лесу!
— Это другое, Мурена, — мягко сказал Арторий, делая шаг к ней.
— Другое? — она вскинула подбородок. — Почему? Потому что ты мужчина? А я всего лишь девка с арены?
— Нет. Потому что я выезжаю на поле боя верхом на могучем коне, закованный в железо с головы до ног, — серьезно ответил он. — Потому что меня прикрывают несколько десятков отборных телохранителей, готовых умереть за меня. А иногда я и вовсе не сражаюсь. Я стою позади своего легиона, на вершине безопасного холма, и просто указываю мечом: первая когорта — туда, третья когорта — сюда. Я управляю битвой, а не выживаю в ней, танцуя голышом на песке.
Мурена смягчилась, ее плечи опустились. Она шагнула к нему и положила ладони на его широкую грудь.
— Но так ведь было не всегда, верно?
Арторий согласно кивнул, и тень старых воспоминаний легла на его лицо.
— Да. Всего десять лет назад я был таким же солдатским мясом. Простым легионером, месившим кровавую грязь в первом ряду при Лугдуне. Я помню вкус этой грязи. Но император Альбин заметил меня в той резне. Он вытащил меня из строя, приблизил к себе и возвысил. И после этой войны, Мурена… после Парфии, он возвысит меня еще больше. И тогда тебе больше не придется сражаться. Я выкуплю тебя. Я заберу тебя на Восток, далеко от Рима, туда, где никто не знает, что ты танцевала с трезубцем на потеху черни. Альбин обещал мне щедрую награду. У меня будет собственная сатрапия…
— Парфия… — задумчиво протянула она. — Значит, слухи не врут. Вы идете на Ктесифон. Что ж… я тоже не собираюсь всю жизнь рубиться в первом ряду, Квинт.
Арторий искренне расхохотался, и напряжение, висевшее в комнате, разом спало.
— Неужели? И что же ты будешь делать? Неужели тоже собираешься надеть золотой панцирь, стать генералом и вести в бой мои легионы?
Мурена загадочно улыбнулась. В ее темных глазах плясали странные, нечитаемые искорки.
— Кто знает, мой легат? Кто знает, что приготовили для нас боги? Будущее скрыто в густом тумане, и порой нити Судеб сплетаются самым причудливым образом… — она замолчала, а затем ее пальцы скользнули к пряжкам его доспеха. — Но мы ведь не за этим сюда пришли? Оставим разговоры о войне, о Парфии и о политике.
— Да, — выдохнул Арторий, чувствуя, как кровь тяжелеет и приливает к паху. — Определенно не за этим.
Мурена отступила на шаг. Не сводя с него горящего, потемневшего взгляда, она медленно потянула за шнуровку своей туники. Ткань скользнула по ее плечам, обнажив тугую, высокую грудь, и бесшумно упала на пол. В тусклом лунном свете ее обнаженное тело казалось вылитым из темной бронзы. Арторий восхищенно, с благоговейным трепетом разглядывал ее: крутые, сильные бедра, плоский живот с напряженным рельефом мышц, мелкие шрамы — следы когтей и лезвий, которые лишь подчеркивали ее животную, первобытную красоту. Сегодня пятьдесят тысяч мужчин сходили с ума от вожделения, глядя на нее, но принадлежала она только ему.
Он лихорадочно сорвал с себя тунику, отшвырнул перевязь с мечом и тяжелый кожаный пояс. Мурена бросилась к нему с грацией дикой кошки. Ее горячие, сильные бедра обхватили его торс, и Арторий, подхватив ее на руки, с силой прижал к стене. Она глухо, страстно застонала, запрокидывая голову и впиваясь зубами в его плечо, когда он рывком вошел в нее.
Это не было утонченным искусством римских куртизанок. Это был дикий, неистовый акт обладания двух людей, привыкших ходить по краю бездны. Они занимались любовью так же, как сражались — с исступлением, отдавая себя без остатка, словно этот раз мог стать для них последним. Тяжелое дыхание, влажный стук плоти, стоны, смешивающиеся с запахом пота и мускуса, заполнили тесную комнату. Мурена выгибалась в его руках, ее ногти оставляли глубокие царапины на его спине, а Арторий все глубже и яростнее погружался в ее жаркое, пульсирующее лоно, упиваясь властью над самым смертоносным созданием в Империи. И до самой поздней ночи, пока луна не скрылась за крышами Субуры, в этой маленькой комнате не существовало ни предстоящих войн, ни рушащихся царств — лишь слепая, низменная и всепоглощающая страсть.
