Я улыбнулся. Широко. Насколько мог. Потому что это было последнее, что я мог сделать искренне.

— Да, — выдохнул я. Голос был хриплым, но он еще работал. — Мое последнее слово. Но адресовано оно… не тебе, Аня.

Я видел, как ее рука, контролирующая осколок, дрогнула. Маленькая, почти незаметная судорога. В ее идеально спланированном триумфе появилась первая трещина.

— Яне.

И вот тогда я увидел это.

В ее глазах, в этих огненных, безжалостных глазах, что-то переключилось. Огонь погас не сразу, а как будто задергался, затрепетал. И на его месте, на долю секунды, проступил другой цвет.

Ярко-зеленый. Цвет весенней травы. Цвет жизни. Цвет Яны.

Это было мгновение. Меньше мгновения. Огонь вернулся, пожирая зеленое пятно. Но оно было. Я увидел это. Она вспыхнула не яростью она вспыхнула от боли. От той боли, которую причиняет правда. Яне? Сейчас? ЕЙ? — я физически ощутил, как этот вопрос пронесся в ее голове.

И я продолжил. Не для нее. Для той зеленой искры, которая мелькнула и была сейчас подавлена, но не убита.

Я закрыл глаза на секунду. Собрал последние силы. Не физические, те уже ушли. Душевные. Те, что остались после всех лет, всех ошибок, всех попыток и всех провалов.

— Я тебя люблю. Яна.

И затем, уже почти шепотом, прощальным, обреченным:

— Прости… что так вышло.

Я не ожидал, что это сработает. Я надеялся. Надеялся, что где-то там, глубоко внутри этого монстра, под слоями ярости, боли и жажды разрушения, еще живет девушка с зелеными глазами. Девушка, которая когда-то смеялась. Девушка, которую я обрек на эту жизнь.

И это сработало.

Не сразу. Сначала ее глаза снова задергались. Огонь — зеленый — огонь — зеленый — как короткое замыкание, как борьба двух сущностей в одном теле. Было несколько таких вспышек. За те самые полсекунды.

Каждая вспышка зеленого цвета была ярче, продолжительнее предыдущей.

А потом… произошел взрыв. Не внешний. Внутренний. Внутри нее. Я не видел его, но чувствовал. Как будто огромный, тяжелый замок, сковавший что-то светлое и хрупкое, был вдруг сломан. Не силой. Любовью. Моей любовью. Моим признанием, которое было адресовано не могущественной Ане, а слабой, потерянной, запертой Яне.

Моя любовь — ее сила. Мои последние слова, обращенные не к разрушителю, а к человеку внутри него, сделали Яну сильнее. Не физически. Душевно. Дали ей тот последний рычаг, тот последний аргумент, который ей был нужен, чтобы сказать ну уж нет тому чудовищу, в котором она жила.

И Аня… отступила. Не добровольно. Она была закована. Затолкана назад. Не силой Яны, а силой того простого, человеческого чувства, которое оказалось сильнее всей ее демонической мощи.

Тело Ани развернулось. Осколок, который должен был пронзить мое горло, теперь указывал на войско Кса'артуга.

— Потом… поговорим, — сказала она. И голос был странным. Голосом Яны, но с эхом силы Ани. Голосом человека, но с отголоском монстра.

А потом она сказала им. Всем им. — Вы все здесь сегодня умрёте. Но не потому, что я хочу убить. Потому, что вы чуть не отняли его у меня.

Яна победила. Мы победили.

Не силой. Любовью. Глупой, иррациональной, человеческой любовью.

И как же чертовски странно было осознавать, что твое признание — стало единственной правильной вещью, которую ты сделал в этой проклятой жизни.

Внутри меня всё горело.

Нет, не так. Внутри меня она горела. Аня. Этот бешеный, голодный, ненасытный зверь, который только что держал жизнь Арсанейра на кончике осколка, а теперь был заперт, стиснут, закован моей волей. Она билась в клетке моего сознания, как пойманная птица, но решетки держались. Держались, потому что я уже знала каждый замок.

Сучка, — прошипела она у меня в голове. Голос был искажён яростью, дрожал от бессилия.

Ты не имеешь права. Я должна была отомстить! Показать что с нами так нельзя!

— Заткнись, — прошептала я вслух, и солдаты Кса'артуга, стоявшие в нескольких метрах, вздрогнули. Они приняли это на свой счёт. И правильно сделали.

Я стояла, чувствуя, как мир плывёт перед глазами. Сила Ани, она была во мне. Густая, тёплая, пульсирующая. Я чувствовала, как она перетекает по венам, как вибрирует в костях, как жжётся на кончиках пальцев. Это было… пьяняще. И страшно. Потому что я знала: один неверный шаг и она вырвется. Снова. И в этот раз я её не остановлю.

Но это был не тот момент, чтобы бояться. Тот момент, чтобы быть сильной.

Я подняла осколок, этот чёртов клинок, который должен был убить Арсанейра, и направила его на Кса'артуга. На этого старого, высохшего демона, который смотрел на меня исподлобья, сжимая в руках посох, излучающий тусклый, больной свет. На своего отца.

— Вы, — сказала я, и мой голос звучал странно: в нём смешались мой обычный, дрожащий тембр и эхо её мощи. Словно я говорила через толщу воды, но каждое слово било, как набат. — Вы все здесь сегодня умрёте. Но не потому, что я хочу убить. Потому, что вы чуть не отняли его у меня.

Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. Солдаты переглядывались. Кто-то из них, молодой, с ещё горящими глазами, сделал шаг вперёд и я просто посмотрела на него. Сила мысли? Нет, это было проще. Как дышать. Как моргнуть. Я пожелала, чтобы он остановился и он остановился. Его ноги будто приросли к камню. Он дёрнулся раз, второй и замер, глядя на меня с ужасом.

— Я… мы уходим, — прохрипел один из офицеров. — Мы уходим, госпожа.

— Умное решение, — кивнула я. — Убирайтесь. Все. И не вздумайте вернуться.

Они начали отступать. Медленно, пятясь, не сводя с меня глаз. Как будто я была змеёй, а они кроликами, парализованными страхом. Я видела, как их воля ломается, как они ломают строй. Сейчас они разбегутся, разнесут весть о том, что случилось, и этот Улей падёт. Сам. Без лишней крови.

Но тут заговорил Кса'артуг.

— Ты думаешь, это конец, девочка?

Голос у него был скрипучим, как ржавые петли. Он говорил медленно, с расстановкой, будто каждое слово давалось ему с трудом. Но в этом голосе не было страха. Только злоба. Гнилая, застарелая злоба существа, которое привыкло править и не умеет проигрывать.

— Ты помешала мне. Ты думаешь, я готов уйти ни с чем?

Я повернула голову в его сторону. Медленно. Спокойно. Хотя внутри всё дрожало.

— Ты рискуешь лишиться своей Бездони, старик. Проваливай, пока можешь!

Он усмехнулся. Страшной усмешкой, если бы та, предыдущая Яна, которая жила земной жизнью и переживала по всякой ерунде, она бы уже давно бежала без оглядки.

Но только не я! Я теперь другая. Я победила саму себя, а как известно, самая сложная война, это война с самим собой.

— Милая девочка. Ты думаешь, я не знаю, что там, внутри тебя? Я чувствую её. Эту голодную суку, которая рвётся наружу. Она сейчас сидит в клетке, да? Твоими силами? Твоей любовью? — он сплюнул это слово, как ругательство. — Но клетки ломаются, Яна. Все клетки ломаются. И когда она вырвется, она сожрёт тебя первой.

— Заткнись, — сказала я. Холодно. Тихо.

— Или что? — он шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Его посох засветился ярче, и я почувствовала, как воздух вокруг него начинает вибрировать. — Ты убьёшь меня? Ты?

Он не договорил.

Потому что я сорвалась.

Это было не решение. Это был инстинкт. Я рванула вперёд, не думая, не планируя, просто разрывая дистанцию одним прыжком.

Я врезалась в него.

Посох вылетел из его рук, отброшенный силой удара. Мы покатились по камням, сцепившись, как дикие звери. Он был силён. Старый, высохший, но дьявольски силён. Его когти полоснули по моей щеке, оставляя глубокие царапины. Я взвизгнула от боли и ударила его в ответ. Ладонью в челюсть, с такой силой, что голова мотнулась назад.

ДАВАЙ!

Заорала Аня у меня в голове.

ВЫПУСТИ МЕНЯ! Я ПОКАЖУ ТЕБЕ, КАК НАДО!