Нужно. Нужно. НУЖНО.

Это слово взорвалось в моем мозгу, как последняя искра.

Мне нужно? Ему нужно? После того, что он сделал?

Я попыталась заговорить. Попыталась выкричать все проклятия мира, все оскорбления, всю грязь, которую я могла собрать в своей душе. Но ярость была такой плотной, что она блокировала голос. Я лишь издала хриплый, беззвучный вопль, похожий на рык загнанного животного.

Я увидела, как его лицо изменилось.

Пустота сменилась тревогой. Он сделал шаг вперед, его рука протянулась, не для захвата, а как будто… для помощи. Для поддержки.

Это был последний толчок.

Вид его протянутой руки, после всего этого… после похищения, после лживого поцелуя, после этого мертвого улья. Это перевернуло все внутри. Ярость достигла пика, такого пика, что мозг просто отказал.

Свет в этой бесцветной комнате стал ярче.

Затем резко темнее. Звук его голоса превратился в неразборчивое эхо. Потом в гул. Потом в тишину.

Мое тело, которое держалось только на прутьях бешенства, теперь лишилось всей опоры. Мускулы отказали. Кости превратились в воду.

Последнее, что я увидела перед тем, как мир поглотил черная бездна, было его лицо.

И на нем впервые появилась эмоция… поражения. Краткая, чистая вспышка поражения от того, что его переменная снова сделала что-то непредсказуемое. Она не кричала. Она не дралась. Она просто… отключилась.

Он что то произнес, что-то на том же странном языке.

Но я уже падала. Вниз. В черный, холодный, идеально геометрический каменный пол его безумного дома.

Мое последнее сознательное мысли было простым, ясным и абсолютно честным:

Черт. Черт. Черт.

И потом ничего.

Сознание вернулось ко мне не резко, а как набегающая волна.

Сначала ощущение тепла. Не того удушающего жара транзита, а глубокого, мягкого, проникающего в кости тепла.

Затем мягкость. Невероятная мягкость подо мной. Как будто я лежала на облаке, но облаке с весом и плотностью.

Я открыла глаза, и моя первая мысль была дикой и абсурдной: Черт, а небо здесь черное.

Потом я поняла. Это был не потолок. Над моей головой, на невероятной высоте, растягивался свод. Он был таким же черным и идеально гладким, как пол в той кошмарной комнате, но на его поверхности мерцали и плавно перетекали целые галактики, туманности, рождались и умирали звезды. Это была не проекция. Это выглядело так, будто над тобой самый настоящий, живой кусок космоса, только упакованный в эту проклятую архитектуру.

Я резко села. Голова закружилась, но не от боли, а от масштаба. Я лежала на кровати. Использовать слово кровать для этого было кощунством. Это была плоскость. Остров. Ложе размером с мой старый зал, вырезанное из какого-то темно-синего, почти черного камня, который излучал то самое тепло. На нем не было матраса в привычном понимании. Оно было покрыто чем-то, что напоминало жидкий бархат, но при прикосновении это вещество облегало пальцы, принимая их форму, а затем мягко возвращалось обратно. Ткань, которой я была укрыта, была другого рода. Она была невесомой, полупрозрачной, цвета темного дыма, и переливалась всеми оттенками серого и фиолетового, когда я шевелилась. Ее состав был не из мира людей. Она не была соткана. Она была выращена? Создана? Она была просто такой. Идеальной.

И тут ко мне пришла вторая волна осознания. Я была укрыта. Не голой. Кто-то позаботился о том, чтобы прикрыть мою наготу.

Мысль об этом, о том, что чьи-то руки натягивали на меня эту ткань, заставила меня содрогнуться от нового приступа тошноты. Я втянула ноги, резко натянув дымчатую ткань до самого подбородка, озираясь по сторонам.

Комната была огромной, но не бесконечной, как предыдущая.

Она была круглой, стены плавно перетекали в тот самый звездный свод. Кроме этой адской кровати, в помещении не было ничего. Только абсолютная, пугающая пустота и мерцание искусственного неба.

Дверь появилась бесшумно. Вернее, не появилась. Часть стены просто… растворилась, превратившись в арку, очерченную слабым сиреневым свечением.

И вошла женщина.

Нет. Не женщина. Дьяволица.

Она была… в возрасте.

Но он не был отмечен морщинами в человеческом понимании. Он был отмечен глубиной. Ее кожа была цвета старого, темного дерева, испещренная не морщинами, а тончайшими, серебристыми линиями, словно карта галактических путей. Ее волосы, белые как лунный свет, были собраны в сложную, текучую прическу, и казалось, сами по себе излучали мягкий свет.

Она была одета в простые, но безупречно драпирующиеся одежды глубокого серого цвета. И ее глаза… ее глаза были просто черными. Без белка, без зрачков. Две спокойные, бездонные пустоты, в которых, однако, не было зла. Было терпение. Бесконечное, утомленное терпение.

Она остановилась у кровати и посмотрела на меня. На ее лице не было улыбки, но и не было угрозы. Была лишь оценка. Как садовник смотрит на нежное, пересаженное растение.

Затем она заговорила. Ее голос был тихим, как шелест сухих листьев, и таким же древним.

Я замерла. Опять этот непонятный язык. Эти идеальные, ледяные звуки. Мое сердце начало колотиться где-то в горле. Я вжалась в изголовье, сжимая ткань до белых костяшках. Страх, чистый и первобытный, вытеснил остатки ярости. Я была тут одна, практически голая, с этим… существом.

И я не могла понять ни единого слова.

— Я не понимаю, — выдавила я хрипло. — Я ничего не понимаю! Говорите на человеческом, черт вас подери!

Я мысленно обратилась к своей демонической подруге. Переведи!

Но та лишь ехидно хмыкнула.

Вошедшая демоница замолчала. Ее черные глаза внимательно изучили мое лицо. Затем она медленно, очень медленно, как будто демонстрируя, что не причинит вреда, подняла свою руку. Длинные пальцы с ногтями, отливавшими перламутром, сложились в нежный, успокаивающий жест. Она снова что-то сказала, и в ее голосе прозвучала капля… сожаления? Нет, скорее понимания неудобства.

Она поняла, что я не понимаю.

Но, видимо, переключить язык, как это сделал Арсанейр, она не могла или не хотела.

Вместо этого она взмахнула рукой плавным, почти небрежным движением.

Пространство перед кроватью вздрогнуло. Воздух замерцал, и появились… они.

Двое существ.

Они были прозрачными, как дым, но сохраняли человекообразные формы.

Искаженные, страдальческие формы. Сквозь их туманные тела были видны внутренности. Не кровь и плоть, а какие-то клубки сияющей, болезненной энергии. Их лица, вернее, то, что им соответствовало, были искажены немой агонией. Рты были раскрыты в беззвучном крике. Они не парили, они стояли на коленях, сгорбленные, и от них исходила такая всепоглощающая ауга боли, что у меня в горле встал ком. Это не был звук. Это было ощущение, впивающееся прямо в душу.

Я вскрикнула и отползла еще дальше, на самый край ложа. Мои глаза были прикованы к этим двум страдающим призракам.

Старая дьяволица снова что-то произнесла, и на этот раз ее жест был более конкретным. Она указала на призраков, а затем поднесла руку ко рту, медленно сомкнув и разомкнув пальцы, имитируя акт еды. Ее черные глаза смотрели на меня вопросительно, с легким оживлением, как будто она предлагала голодному ребенку конфету.

На, вот. Ешь.

Все части пазла в моей голове сошлись в одну чудовищную, отвратительную картину. Энергия. Они питались энергией. Страданием. Болью. И она принесла мне еду. Свежую, только что приготовленную? Пойманную? Извивающуюся в агонии.

Тошнота поднялась во рту кислотной волной. Это было не просто страшно. Это было осквернение всего, что я знала о жизни, о сострадании. Они не просто мучили, они это подавали на блюде. Как угощение для гостя.

Этот ад был не про пламя и вилы. Он был про эту. Холодную, вежливую, абсолютную бесчеловечность.

Мое тело затряслось. Не от холода. От вселенского ужаса перед системой, где такое было нормой. Где боль это валюта, а страдание хлеб. И я была теперь частью этой системы. Гостьей.