Они ушли, хихикая, оставив меня одну в опустевшем коридоре. Эйфория сменилась холодной, липкой тошнотой.

Зависть. Чистой воды зависть. Они просто злые, потому что он выбрал для помощи меня, а не их. Они хотели его внимания, а он сейчас ждёт меня в библиотеке.

Я посмотрела на часы. Шесть. До встречи — целый час. Целый час думать об их словах или готовиться. Повторить матан на всякий случай. Чтобы блеснуть.

Он мой, — упрямо подумала я, выходя на улицу.

Они просто сволочи. А он увидел во мне что-то настоящее.

Но почему-то по спине снова пробежали те же мурашки, что и от его прикосновения. Только на этот раз они были ледяными.

Библиотека в семь вечера была пустынна и тиха, пахла пылью, старыми книгами и моей собственной идиотской надеждой. Я пришла на десять минут раньше, перебрала кучу вариантов, как сесть. Напротив, рядом, подальше. В итоге вжалась в угол у окна, положила перед собой конспекты и стала ждать, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Он появился ровно в семь, не секундой позже. Нес два бумажных стаканчика. Шел неторопливо, уверенно, как хозяин этой тишины. Увидел меня, и та самая, чертова, полуулыбка тронула его губы.

— Привет, спасительница, — поставил передо мной чай. — Бери, пока не остыл.

— Привет, — мой голос прозвучал сипло. Я сглотнула. — Спасибо.

Он сел не напротив, а рядом, так близко, что его колено почти касалось моего. От него пахло тем же холодом, деревом и чем-то неуловимо дорогим. Мой мозг отключился. Рациональная часть сдалась под натиском этого запаха.

— Ну что, показывай, где у тебя загвоздка, — я открыла тетрадь, стараясь смотреть на формулы, а не на его руки. Руки были красивые, с длинными пальцами, без колец.

— Везде, — он хохотнул тихо, по-дружески. Его плечо коснулось моего. — Шучу. Вот этот бред про пределы. У меня в них какая-то абсолютная слепота.

Я стала объяснять. Медленно, четко, водя ручкой по бумаге. Он наклонился, чтобы лучше видеть, и его волосы почти касались моей щеки. Я говорила о пределах, а сама думала о том, как бы повернуть голову на миллиметр, чтобы почувствовать это прикосновение.

— Понял, — сказал он вдруг, откидываясь на спинку стула. — Ты гениальна. Серьёзно.

— Да ну, просто много занимаюсь, — я почувствовала, как краснею. Глупо. Идиотски.

— Это и есть гениальность, — он взглянул на меня, и в его глазах было то самое тепло, ради которого я, наверное, и согласилась бы на всё. — Большинство-то ленивое говно. А ты нет.

От его грубой лексики внутри что-то ёкнуло сладко и запретно. Он говорил со мной как с равной. Как с той, с кем можно не церемониться.

Так и пошло. Мы встречались в библиотеке два, иногда три раза в неделю. Он всегда покупал чай. Всегда садился рядом. Иногда, когда уставал, перекидывал руку на спинку моего стула, и мне казалось, будто он обнимает меня. Иногда шутил, и его смех, низкий и немного хриплый, становился для меня лучшим звуком на свете.

Я жила этими встречами. Конспекты для него я делала с таким усердием, будто это были дипломные работы. Решала его домашки, иногда почти полностью. А он благодарил.

Говорил "Яна, ты волшебница или Что бы я без тебя делал, совсем бы пропал"

И взгляд его в эти моменты был настолько искренним, что все предупреждения Дашки и Лены рассыпались в прах.

Завистливые гадюки. Они просто не видели его настоящего. Не видели, как он устает после тренировок, он играет за факультет в баскетбол. Как иногда задумывается, глядя в окно, какой он на самом деле глубокий и уязвимый.

Любовь?

Да это было нечто большее. Это была болезнь. Я ловила себя на том, что ищу его в коридорах, подстраиваю свой график под его, узнала, какой кофе он пьет и какая музыка играет у него в наушниках.

Он стал моей вселенной.

Но была и обратная сторона. Невидимая, но ощутимая, как лезвие под шелком.

Он никогда не предлагал встретиться вне библиотеки.

Не добавлял в соцсетях.

Однажды я, набравшись духа, спросила, не хочет ли он сходить в кино на премьеру фантастического боевика, о котором он как-то упоминал.

Он тогда удивился, будто я предложила полететь на Марс.

— Кино? Да ну, в эти выходные мы с пацанами на выездной матч. Да и вообще, в кино сейчас одни подростки с попкорном.

И перевел разговор на тему зачёта по физике, который я, конечно же, помогла ему подготовить.

А еще были "пацаны".

Его компания: такие же спортивные, громкие, уверенные в себе ребята. Когда он был с ними, я для него словно не существовала. Мы могли пересечься в холле, я ловила его взгляд, готовая улыбнуться, а он просто смотрел сквозь меня, обсуждая с кем-то последнюю игру. Как будто между нами в библиотеке ничего не было. Как будто я была призраком.

И каждый раз после такого я шла домой с комом из стекловаты в груди. Но потом он снова звал помочь, снова садился рядом, снова говорил "ты же умница", и весь этот лед внутри мгновенно таял.

Я оправдывала его: —Он же не может при всех показывать, что мы близки. Еще начнут сплетничать. Он меня бережет.

Бред, полный бред, но я верила в него фанатично.

Перелом наступил перед последней сессией.

Мы просидели над билетами до закрытия библиотеки. Было поздно, мы вышли вместе. На улице шел дождь.

— Спасибо тебе огромное, — сказал он, останавливаясь под козырьком. Его лицо в свете фонаря было нереально красивым. — Я бы без тебя, наверное, вылетел.

— Не вылетел бы, — пробормотала я, пряча лицо под ворот толстовки. Не только от дождя.

Он помолчал, смотря на дождь.

Потом взглянул на меня.

— Знаешь, Яна… ты действительно особенная.

Мое сердце остановилось. Вот оно. Сейчас. Сейчас он…

— Ни у кого больше нет такой преданности, — продолжил он. Его слова повисли в воздухе.

Не "ты мне нравишься". Не "давай как-нибудь…".

Преданности.

Как у собаки. Полезное качество.

— Арсений, я...

— Всё, беги, замерзнешь, — он не дал договорить. Легко потрепал меня по плечу, как товарища по команде. — Удачи на зачетах. Ты уж там постарайся за нас двоих.

И он развернулся и ушел, подняв воротник кожаной куртки.

Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в серой пелене дождя.

Чай, который он мне когда-то покупал, оказался горьким. До тошноты.

В ту ночь я не спала. Лежала и смотрела в потолок, а в голове крутилась одна и та же мысль, набитая, как гвоздями, словами тех самых "завистливых гадюк": Бесплатная рабсила и лёгкая нажива.

И самое пиздатое было в том, что даже сейчас, сквозь эту боль и унижение, я все еще ждала его сообщения.

Все еще надеялась, что он позовет помочь с чем-нибудь после сессии. Потому что даже такая крошечная, унизительная доля его внимания была для меня наркотиком.

А ломка, страшнее любого позора.

Сессию он, конечно, закрыл.

Блестяще.

Моя заслуга в его четверках и пятерках была так же очевидна, как мое полное исчезновение из его поля зрения после последнего экзамена.

Сначала я ждала неделю.

Потом вторую.

Универ опустел на каникулы, а в моей голове стояла оглушительная тишина. Ни звонка, ни сообщения. Ни одного случайного " привет " в общем чате. Полный вакуум.

Я изобретала оправдания: отдыхает, с семьей уехал, связь плохая.

Пока однажды не увидела его сторис. Он был в баре с теми самыми "пацанами". На столе пиво, вокруг смех. И на переднем плане рука какой-то девушки с маникюром, лежащая на его плече.

Подпись: За успешно пережитый ад. Спасибо всем, кто был рядом.

Меня вырвало.

Буквально.

Я стояла, согнувшись над унитазом, и понимала, что рядом-это не я.

Я была инструментом. А инструменты после использования убирают в ящик. Или выбрасывают.