Но ломка, штука упрямая.

Она заглушала гордость.

В первый день нового семестра, увидев его в коридоре загорелого, посвежевшего, невероятно красивого, я совершила роковую ошибку. Не смогла пройти мимо.

Он стоял у аудитории, окруженный своей бандой, громко смеялся над чьей-то шуткой. Я подошла.

На шаг. На два.

Толпа как бы расступилась, увидев мое лицо. Воцарилась напряженная тишина.

— Арсений, — голос мой предательски задрожал. — Привет. Как каникулы?

Он медленно повернул голову. Взгляд его скользнул по мне, сверху вниз, без малейшей искры узнавания. Как по стулу или столу.

— Нормально, — буркнул он и начал разворачиваться обратно к друзьям.

Это было хуше пощечины.

Я почувствовала, как горит все лицо. Но что-то внутри, какая-то издыхающая, истерзанная надежда, заставила меня сделать еще один шаг.

— Арсений, мы могли бы как-нибудь… поговорить? — выдавила я. Где-то сбоку уже слышался приглушенный хихик. Я знала, кто это. Дашка и Лена. Они стояли в сторонке, как зрители в первом ряду.

Он наконец-то повернулся ко мне полностью. Но в его глазах не было ни тепла, ни даже привычной снисходительной дружелюбности. Была холодная, откровенная досада. Как на назойливую муху.

— О чем? — спросил он без интонации.

— Ну, о прошлом семестре. Мы же много времени провели вместе. В библиотеке.

Тут уже захихикали не только девчонки, но и пара его дружков. Арсений усмехнулся. Коротко, беззвучно.

— В библиотеке, — повторил он, как будто пробуя это слово на вкус. — Яна, давай не будем. Ты же умная девочка. Ну, сидели, учились. Что тут такого?

Что тут такого?

Вся моя боль, все ночи, вся моя идиотская вера, и это "что тут такого?"

— Я просто думала… — начала я, и голос окончательно сломался.

— Думала? — он перебил меня, и его голос стал громче, резче, нарочито четким, чтобы слышали все вокруг. — А вот это и есть твоя проблема, Яночка. Ты слишком много думаешь. И, главное, не о том.

Он сделал шаг ко мне, и я невольно отступила.

— Кем ты себя возомнила, пока я с тобой из жалости пару раз домашку делал? — слова падали, как камни, каждый- точный удар. — Что я, такой, на тебя, такую, запал? Да ты охренела, что ли?

Кто-то в толпе сдержанно фыркнул. У меня в глазах поплыло.

— Я… я не...

— Не "я", — он говорил теперь отточенно, жестоко, наслаждаясь своей ролью перед публикой. — Ты мне помогала с матаном, потому что у тебя, кроме конспектов и интегралов в жизни нихрена нет. А я тебе спасибо сказал. Всё. Точка. А ты разнылась, моль липкая. Страшненькая, серая моль, которая думает, что ей за помощь по учебе положена какая-то любовь.

Слово страшненькая, он выговорил с особой, сладковатой гадостью. Воздух вырвался из моих легких. Я стояла, чувствуя, как под взглядами десятка людей я растворяюсь, превращаюсь в жалкое, мокрое пятно позора.

— Арсений, как можно так… — попыталась вступиться какая-то девушка с его потока, но он тут же парировал:

— А что? Правду говорить не запретишь. Человек должен знать свое место. Ее место в читалке, с книжками. А не в голове у нормальных людей.

Он посмотрел на меня в последний раз. Взгляд был пустым, как у вытертого стекла. — И давай без этих подходов на будущее. Надоело. Надоели твои грустные глазки и надежды. Ясненько?

Я не смогла издать ни звука. Просто кивнула, чувствуя, как по щекам текут горячие, предательские слезы. Он развернулся, хлопнул приятеля по плечу:

— Пойдемте, бля, воздуха здесь мало, — и они гурьбой двинулись прочь, оставив меня одну в центре коридора.

Тишина после их ухода была оглушительной. Потом послышались шарканье ног, шепот. Я подняла голову и встретилась взглядом с Дашей. Она уже не смеялась. Она смотрела на меня с каким-то странным, почти медицинским интересом, как на пациента после тяжелой, но прогнозируемой операции. Ее взгляд говорил четче любых слов: "Мы же предупреждали, дура".

Я собрала остатки воли, повернулась и пошла. Куда угодно. Лишь бы прочь. Ноги подкашивались, в ушах стоял звон, а в голове, снова и снова, как заевшая пластинка, крутилось его " страшненькая, серая моль".

В туалете на первом этаже я заперлась в кабинке и, прижав кулаки ко рту, просто тряслась.

Не от рыданий. Тело отказалось их производить. От ломки. От жестокой, абсолютной, окончательной ломки. Наркотик под названием Арсений был выброшен в помойку самим дилером, при всем честном народе. И теперь моему организму, отравленному месяцами иллюзий, предстояло существовать в новой, ужасающей реальности, где я была не спасительницей, не особенной.

А просто страшненькой, серой молью. На которую даже жалости не осталось.

Первое, что я сделала, добравшись до своей берлоги, скинула рюкзак так, что он с грохотом ударился о стену.

Потом рванула в ванную и вцепилась в раковину, чтобы не рухнуть на пол. А потом подняла голову и впилась взглядом в своё отражение.

Страшненькая, серая моль

Арсений был абсолютно, на все сто, точен.

Я вглядывалась, выискивая хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Хоть крупицу вранья в его словах. И не находила.

Волосы. Цвета… да, именно что мышиного помета. Не светло-русые, не пепельные. А тусклые, безжизненные, висящие без объема и блеска. Как старая пакля.

Глаза. Какие-то пожухшие, болотные. Не изумрудные, не морские. Просто зелёные, как застоявшаяся лужа в парке поздней осенью. И за ними пустота. Полная, безоговорочная. Ни огонька, ни мысли, ни даже нормальной боли. Просто выгоревшая территория.

Очки. Эти дурацкие, дешёвые очки в тонкой оправе, которые я носила с первого курса. Они не делали меня умной. Они делали меня невидимой. Или, что хуже, смешной.

Умник-очкарик, карикатура из девяностых.

И одежда.

Боже, эта одежда.

Растянутая серая толстовка, потертые джинсы. Одежда-функция, одежда-камуфляж. Надеть и раствориться.

На что я, сука, рассчитывала?

Что он, принц на белом коне, разглядит под этим мешком с картошкой душу гения и тело богини? Да он даже тела-то не видел. Видел рюкзак, конспекты и услужливые руки, выводящие формулы.

Смех, короткий и хриплый, вырвался у меня из горла. Прямо в лицо этому уродцу в зеркале. Я его ненавидела. Эту тварь, которая позволила себе надеяться. Которая вылизала ему всё до последней запятой, а потом пришла за оплатой в виде взгляда и пары ласковых слов.

Я отшатнулась от зеркала, пошла в комнату, упала на кровать и уставилась в потолок. В голове стучало одно: уйти.

Исчезнуть.

Стереть себя из этого пространства, где меня только что публично стёрли в порошок.

Я нащупала телефон. Палец дрожал. Набрала номер деканата. Голос у секретаря был сонный, равнодушный.

— Я, Яна Соколова, поток ПМИ-202. Я буду отсутствовать. Месяц. Нет, два. По семейным обстоятельствам. Наверстаю, обещаю.

Положила трубку.

Семейные обстоятельства. Какая ирония.

Какие семейные обстоятельства?

У меня их нет. Меня бросили как щенка, едва я появилась на свет.

Единственное "семейное обстоятельство" — это я сама.

Я, это и есть вся моя проклятая семья, которая только и умеет, что влюбляться в мудаков и устраивать себе публичные казни.

Но это было не бегство.

Это был карантин.

Разумное решение.

Я отравлена. Заразна для самой себя. Нужно изолировать источник заразы от объекта, который её распространяет.

Убрать "моль" с его поля зрения, чтобы не провоцировать на новые плевки. И убрать его из моего поля зрения, потому что каждый его силуэт в коридоре, каждый смех из-за угла, это новый приступ ломки. А я больше не могу. Сегодняшняя доза была смертельной.

Лежать и смотреть в потолок было уже невыносимо. Я вскочила, начала метаться по комнате. Руки сами потянулись к ноутбуку проверить, не написал ли он.

Старая, идиотская привычка. Я с силой швырнула крышку обратно.