Я вздрогнула и автоматически выпрямилась.

Не потому что он сказал, а потому что его близость была физическим жаром, который проникал сквозь одежду.

— Я так привыкла, — пробормотала я.

— Привычка, это признак лени — он сделал шаг назад, но его внимание не отпускало. — Выпрямись. Держи спину прямой. Иначе ты разрушишь себя раньше, чем найдешь способ избавиться от меня.

Это было так чертовски логично, что я снова почувствовала приступ ярости. Он говорил о моем теле как о машине. И он был прав. Эта машина была изношена, кривая, и я сама её гробила годами неправильного обращения. Но от этого знания не становилось легче.

Становилось только более… унизительно.

Чтобы унять свои эмоции, я решила принять душ.

Горячий, долгий, с гелем, который пахнет не энергоэффективностью, а кокосом и ванилью. Просто чтобы ощутить человеком. Чтобы смыть с кожи ощущение его аналитического взгляда.

Я закрыла дверь в ванную.

Повернула ключ, новые глаза заметили, как на металле есть микроскопические следы ржавчины.

Включила воду. Поток был идеально видим, миллионы отдельных капель, сливающихся в единую струю. Я разделась, оставила одежду на полке и зашла под воду.

Горячая вода. Пар. Запах геля. Минутное, крошечное чувство нормальности. Я закрыла глаза, позволив воде стекать по лицу, по шее, пытаясь растворить в ней напряжение последних дней.

И тогда я услышала щелчок.

Тихый.

Я открыла глаза. Дверь в ванную была открыта. Он стоял там, в проёме, как тёмная статуя.

Не двигаясь. Просто наблюдая.

Мое сердце остановилось. Затем ударилось о грудную клетку с такой силой, что я почувствовала боль.

— Ты… — мой голос был хриплым, застрявшим между кашлем и криком. — Ты что делаешь?!

— Я изучаю, — ответил он. Его голос был таким же спокойным, без эмоций. — Систему очищения. Процессы, через которые вы удаляете отходы и внешние загрязнения. Это интересно.

— Выйди! — я крикнула, инстинктивно прикрываясь руками, хотя вода и пар скрывали не так много, как я надеялась. — Это неприемлемо! Это нарушение! У людей есть приватность! Границы!

— Границы-это иллюзия, созданная для управления социальными взаимодействиями, — сказал он, не двигаясь. — Я не взаимодействую социально. Я исследую. Ты мой призыватель. Твое тело, твои процессы, часть среды, в которой я сейчас существую. Их изучение необходимо для понимания контекста.

Он говорил это, стоя в двух метрах от меня, и его глаза смотрели прямо на меня.

С чистым, безжалостным интересом. Как биолог смотрит на редкий вид под микроскопом.

У меня никогда не было близкого контакта с мужчинами.

Ни секса, ни даже отношений, которые переходили бы за границы дружбы.

Арсений был единственным, кто вызывал что-то похожее на желание, но это было желание, смешанное с отчаянием, с потребностью быть нужной.

Я понимала, что в его измерении свои порядки и понятия. И мое тело было выставлено перед ним не как объект желания, а как объект исследования.

И от этого я почувствовала не только злость.

Я почувствовала глубокое, пронзительное смущение. Смущение, которое пробивало все слои защиты и достигало самого ядра.

Я стояла под водой, и вода казалась уже не горячей, а ледяной.

Моя кожа горела от его взгляда. Я пыталась найти слова, любые слова, чтобы остановить это, но мозг выдавал только белый шум паники.

— Закрой глаза, — выдавила я.

— Почему? — спросил он. — Зрение, основной инструмент анализа. Его ограничение снижает эффективность.

— Потому что я так сказала! — крик вырвался из меня с такой силой, что я сама от него вздрогнула. — Потому что это мое тело! Моя жизнь! И ты не имеешь права смотреть на меня, когда я… когда я так!

Впервые на его лице появилось что-то, кроме холодного анализа.

Небольшое замешательство.

Микроскопическое движение мышц вокруг глаз.

— Право определяется возможностью, — сказал он медленно. — Но если это вызывает дисфункцию… — он наконец повернул голову, не закрывая глаза, но переведя взгляд на стену. — Я продолжу наблюдение с минимальным вмешательством в процесс.

Это не было побегом.

Это было тактическим передислоцированием.

Он продолжал стоять там, в дверях, просто теперь не смотрел прямо на меня. Но его присутствие было таким же физическим, таким же нарушающим. Я чувствовала его как холодный магнит в пространстве комнаты.

Я быстро, с дрожащими руками, вымылась, выключила воду и схватила полотенце. Обернулась им как щитом, вышла из душа и, не смотря на него, прошла к полке с одеждой.

— Ты закончила? — спросил он, когда я уже одевала штаны.

— Да, — ответила я, голос был жестким, как сталь. — И если ты ещё раз войдёшь без моего разрешения, я найду способ сделать так, что даже твоему исследованию будет мало.

Я не знала, что это значит.

Но сказала это.

С чувством. С яростью.

Он посмотрел на меня.

На этот раз его взгляд был направлен прямо на моё лицо. И в нем было что-то новое. Не анализ. Что-то похожее на… оценку.

— Ты проявляешь сопротивление, — сказал он. — Это интересно. Ранее ты демонстрировала только страх и покорность. Сейчас же, начинаешь адаптироваться. Проявлять защитные реакции.

— Это не сопротивление, — я прошептала, поднимая голову и встречая его взгляд своими новыми, слишком четкими, яркими глазами. — Это я. Яна. Человек. А ты нарушитель. И если ты не понимаешь границ, я научу тебя. Жестко.

Он молчал несколько секунд. Затем медленно, почти как акт уважения, опустил глаза.

— Я отметил, — сказал он. — Приватность как культурный конструкт. Он влияет на эффективность системы через эмоциональные реакции. Я учитываю.

Он вышел из ванной, оставив меня стоять там, с полотенцем в руках, с сердцем, которое билось как молот, и с новым, острым пониманием.

Он не угроза.

Он ученый.

И я чувствовала себя его лабораторным образцом. И мои границы, мои чувства, моё смущение, все это было просто данными для его исследования. Просто данными...

Если я его образец, значит, мои реакции влияют на его поведение.

Если я показываю сопротивление, он "отмечает".

Если я устанавливаю правила, он "учитывает".

Я вышла из ванной, прошла в комнату и закрыла дверь. Не для того чтобы спрятаться. Для того чтобы обозначить территорию. Границу.

Затем я села перед ноутбуком и открыла свои поиски.

Мои новые глаза видели всё четко. Видели его, видели себя, видели эту странную, невозможную связь между нами.

Иначе никак не объяснить эти странные мурашки, которые бегают табунами, когда он находится очень близко.

На следующий день.

Без предупреждения. Без объяснений.

Он просто встал передо мной, когда я в полусне тянулась к кофеварке, и сказал: — Начинаем коррекцию.

Я чуть не опрокинула чашку.

Сон как рукой сняло, сменившись жаркой волной в животе. — Какую ещё коррекцию? — я прошипела, обнимая себя за плечи. — Ты уже исправил мои глаза. Хватит.

— Коррекция зрения была устранением очевидного дефекта, — отчеканил он, его взгляд ползал по моему лицу, будто сканируя карту местности. — Сейчас требуется работа с базой. Стой здесь.

Он указал на место посреди комнаты, на пустой участок ковра между разбросанными носками и лежащей на боку пиццечной коробкой, которую я не успела выбросить прошлой ночью.

— А я тебя не спрашивала, что мне требуется, — огрызнулась я, но ноги уже сами понесли меня в указанную точку.

Страх? Привычка?

Или эта новая, чёртова ясность, которая говорила: Он прав. Ты, развалина.

— Развернись ко мне. Стой прямо. Руки по швам. — его голос не повышался. Он был как лазерный уровень. Точный, не оставляющий места для споров.

Я встала, стараясь расправить плечи. Чувствовала себя полной идиоткой.

— Теперь смотри на меня. Прямо в глаза. Не отводи взгляд.