Я слушала это, чувствуя смесь раздражения и чертовского веселья.

— Ты получил удовольствие? — спросила я, просто чтобы проверить.

Он посмотрел на меня, его темные глаза были пустыми. — Удовольствие, это субъективное состояние, связанное с положительными эмоциями. Я не испытываю эмоций в контексте развлечений. Я получил данные. Это полезно.

Мы вернулись домой. Он снова стал серьезным.

— Теперь ты восстановила ресурс. Ты должна практиковать крик с фокусировкой. Мы вернемся на пустырь через два дня.

Я просто кивнула. Условие было выполнено. Я восстановила ресурс через кино. Он получил "данные".

Моя вторая сущность внутри хихикала.

Ну что, слабачка, бартер работает. Он тебе кино, ты ему медитация и крики. Равноценный обмен, да?

Я не ответила.

Но внутри чувствовала странное удовлетворение. Маленькую победу. Я вынудила его сделать что-то человеческое. Что-то обычное. И даже если он воспринял это как культурную практику, я все же провела вечер не только в попытках рвать пространство.

А когда мы вернулись домой и он сказал через два дня, я просто ответила: — Ладно. Но следующий раз мы идем на комедию. Посмотрим, как ты анализируешь эмоциональные паттерны высокой эффективности.

Он просто кивнул, приняв это как новое условие тренировки.

А я пошла спать, чувствуя, что хоть что-то в этой безумной ситуации я могу контролировать.

Хоть что-то.

Шли дни, и весь этот маскарад начинал казаться почти нормальным. Почти. Тренировки на пустыре стали предсказуемыми. Страх уступал место холодной концентрации. Я уже не падала на колени после каждого крика. Только гудело всё внутри, будто я живой колокол, в который ударили. Но держалась.

Пары, фриланс, уборка. Кино, театры, музеи, которые мы посещали после "тренировок". Бумажный мир держался на скотче и моём упрямстве. А ещё между нами что-то начало меняться. Что-то поехавшее и абсолютно невероятное.

Всё началось с этих чёртовых поцелуев.

Раньше это было как техническая процедура. Приложиться к источнику питания. Сухо, быстро, без глаз. Теперь… Теперь всё иначе.

Сегодня после медитации, которая всё ещё была скучней, чем слушать про свойства бетона, он сказал своим ровным голосом:

— Мой ресурс истощен. Требуется подпитка.

Я кивнула, уже привычно подойдя. Но когда его руки взяли меня не за плечи, а за талию, это была не просто фиксация.

Была тяжесть, утверждающая. Он наклонился, и его губы коснулись моих не сразу. Он как будто выждал момент, посмотрел мне в глаза своими бездонными угольными озёрами, в которых всё-таки тлел тот самый адский огонь. А потом поцеловал.

Это был не обмен энергиями. Это было… исследование. Медленное, влажное, чувственное. Его язык скользнул по моей губе, потом глубже, и я, к своему ужасу, ответила. Руки сами полезли ему на плечи, цепляясь за невероятно твёрдые мышцы под чёрной тканью. В ушах застучало. В груди зажглось что-то горячее и колкое. Энергия? Да, чёрт возьми, она лилась из меня потоком, но вместе с ней лилось что-то другое. Что-то густое, тёмное и пьянящее.

Он оторвался, и его глаза были прищурены. На его лице, на этом безупречном, нечеловеческом лице, появилось выражение… Задумчивости? Насыщения?

— Эффективность возросла на 37 процентов, — произнёс он, но голос был на пол-тона ниже обычного. — Эмоциональный резонанс усиливает передачу.

— Ты что, меряешь это в процентах, придурок? — вырвалось у меня, и я тут же закусила губу. Голос дрожал.

Он не обиделся. Он улыбнулся. Уголки его губ поднялись, всего на миллиметр, но это была самая настоящая, леденящая душу и будоражащая кровь улыбка.

— Измерение позволяет оптимизировать процесс, — сказал он, и поднял ладонь.

Аккуратно провел большим пальцем по моей нижней губе, ещё влажной от поцелуя. — Ты дрожишь.

— Замолчи, — прошипела я, отстраняясь. Но сердце колотилось как сумасшедшее.

С этого дня всё покатилось под откос с новой силой. Поцелуи стали долгими, настойчивыми, почти… алчными. Он начал смотреть. Не сквозь меня, а на меня. Его взгляд, тяжёлый и аналитический, задерживался на моих губах, на шее, на руках, когда я что-то делала. Как будто изучал не просто человеческую единицу, а конкретно меня. Яну. Со всеми её синяками, страхами и этой гребаной демоницей внутри, которая теперь только похабно посмеивалась.

Ну что, слабачка? Кормлюсь не только энергией, но и твоими мурашками? Интересный поворот.

И самый неожиданный сюрприал ждал меня на кухне.

Я вернулась с пар, свалила сумку и пошла наливать себе воды.

На столе стояла гора посуды. Тарелки от вчерашней еды, две чашки, сковорода. Я застонала внутренне.

Арсанейр, неподвижно наблюдавший за улицей у окна, обернулся. Взгляд его скользнул по мне, потом по посуде.

— Эта субстанция, — начал он своим лекционным тоном. — Остатки питательных смесей на керамических и металлических поверхностях. Они затвердевают, что затрудняет их последующее удаление и создаёт риск биологического загрязнения.

Я уставилась на него, не понимая.

— Ты про грязную посуду?

— Да. Процесс её очистки является рутинной, но необходимой операцией для поддержания гигиенических стандартов жилой единицы.

— И?

— Продемонстрируй процедуру. Я изучу её эффективность.

Я чуть не подавилась водой. Король Улья, владыка ада… хочет научиться мыть посуду?

— Ты серьёзно?

— Я всегда серьёзен. Неоптимальное распределение твоего времени на рутинные задачи снижает время, доступное для ключевых тренировок. Логично взять часть задач на себя для повышения общей эффективности.

В его безупречной, бесчеловечной логике был свой дикий смысл. Словно робот решил, что для выполнения главной миссии ему нужно освоить функцию " помыть чашку ".

— Ладно, — сказала я, сдаваясь. — Смотри и не мешай.

Я включила воду, налила в раковину моющее средство. Он стоял рядом, скрестив руки, с видом полевого командира, наблюдающего за минёрами. Я показала, как скребком снимать остатки еды, как мыть тарелку губкой, как споласкивать.

— Температура воды выше оптимальной для кожи, — констатировал он. — Но она способствует растворению жиров.

— Молодец, — бросила я. — Теперь твоя очередь.

Он подошёл к раковине с торжественностью первопроходца. Взял губку. Его огромная, сильная рука, способная, я уверена, разорвать сталь, неловко сжала маленький жёлтый прямоугольник. Он посмотрел на тарелку, как на карту местности со сложным рельефом.

Потом начал. Он мыл посуду.

Он, Арсанейр. Тёр тарелку с таким сосредоточенным, суровым выражением лица, будто обезвреживал бомбу. Каждое движение было чётким, выверенным, но лишённым привычной человеческой небрежности. Никаких лишних брызг. Ни капли мимо.

Я наблюдала, привалившись к дверному косяку, и чувствовала, как внутри меня нарастает истерический смех, смешанный с каким-то абсолютным, запредельным ужасом. Это было самое сюрреалистичное зрелище в моей жизни.

— Углы требуют дополнительного воздействия под изменённым углом, — бормотал он себе под нос, скребя край тарелки.

Демоница внутри рыдала от хохота.

Смотри-ка! Его Величество освоил бытовую магию! Скоро будет полы мыть и бельё развешивать! А потом, глядишь, и пироги печь начнёт, чтобы подкреплять силы своей маленькой батарейке!

Заткнись! — мысленно огрызнулась я, но губы сами дрогнули в улыбке.

Он вымыл всю посуду. Каждую ложку, каждую чашку. Поставил сушиться. Вытер руки полотенцем. Потом обернулся ко мне.

— Процедура завершена. Потери воды и моющего средства были минимальны.

Я просто смотрела на него. На этого невероятного, прекрасного и абсолютно чокнутого пришельца в моей крохотной кухне. От которого пахло теперь не озоном и мощью, а лимонным Фейри.

— Молодец, — снова сказала я, на этот раз искренне. — Спасибо.