Всё уже сложилось так, как есть теперь.
Замерший почти на минуту от удивления Вэйн обнял меня снова, но уже осторожнее, принимая мои правила.
— Командуйте, княгиня.
В этом не было ни издёвки, ни снисходительной готовности посмотреть на то, как я сумею распорядиться столь щедрым предложением.
Всего лишь очередной первый раз, который с кем-то другим едва ли стал бы возможен.
Так ничего и не ответив вслух, я потянула с него рубашку, но не стала спешить раздеваться сама, — когда я прижалась к нему крепко-крепко, он и так превосходно всё чувствовал. Идеально тонкая ткань сорочки не скрадывала ощущения, скорее, напротив, усиливала их.
Совсем несложно, хотя и немного неловко с непривычки оказалось толкнуть его на спину и провести кончиком языка по судорожно дёрнувшемуся горлу, опуститься ниже и глупо потереться о него щекой.
Я всё ещё продолжала исследовать его, как диковинку, изучать ощупью, и знала, что самому Калебу было от этого хорошо и дико.
Подогревая это чувство, я редко называла его по имени вслух, обходилась привычным и безопасным «Вэйн», скрывая от само́й себя собственное же поражение. Казалось, что всякий раз, произнося это «Калеб», я расписываюсь в том, насколько беспомощной оказалась с ним.
Лучше и безопаснее было называть его так мысленно, исключительно наедине с собой.
Слишком много всего в этом смешалось.
Слишком много того, что оказалось больше доверия, симпатии или плотского удовольствия, с которого мы начали.
Погладив его живот раскрытыми ладонями и мучительно медленно взявшись за пояс, я всё же не утерпела, поцеловала над сердцем снова, и Вэйн задохнулся. Позорно коротко, так отчаянно сладко, что я провела губами ниже, задержалась в чувствительном местечке под рёбрами.
Он ни разу не сказал мне «спасибо», хотя я видела что хотел. За понимание, за то, как отмахнулась от его дурацкой вины, за то, что именно из нашей бестолковой первой ночи выросла моя уверенность в том, что ничего плохого он, как бы ни был зол, мне не сделает.
Дважды, — поздним вечером у камина и во время поездки в поля, — Вэйн пытался поднять эту тему, но оба раза я свела её к шутке, потому что и правда на него не злилась.
Он потянулся, осторожно, чтобы не спугнуть, пропусти прядь моих волос между пальцами, и я прихватила кожу над самым поясом зубами, — не сильно, но достаточно, чтобы Вэйн засмеялся почти беззвучно.
Поняв меня совершенно правильно, он убрал руки, и я, наконец, раздела его, впервые меняясь местами, оставаясь одетой, в то время, как он был уже полностью обнажён.
Никогда не видя в мужском теле ничего особенно прекрасного, я поразительным образом находила красивым его.
То, как срывалось его дыхание всякий раз, стоило мне обхватить его ладонью его плоть — уже намного увереннее, с чувством полного на то права.
Он оказался уже готов, как будто самой моей близости было достаточно для этого, но я продолжала касаться его так медленно, и сама не знала, что хочу получить взамен.
Быть может, увидеть, как его зрачок затапливает радужку, делая глаза почти чёрными.
Быть может, чтобы он позвал меня по имени.
Или…
Я успела только тихо и изумлённо ахнуть, когда Вэйн резко сел, крепко обхватил меня за плечи, усаживая себе на колени.
Заливаться краской в супружеской постели, должно быть, было ве́рхом глупости, но он не смеялся. Наоборот, смотрел с таким затаённым восторгом, что мне стало почти страшно.
Сколько ещё было такого, что он не успел мне показать?
Насколько допустимо это было — прижиматься к нему, как трактирная девка, и сгорать от собственной беззащитности, но никак не от неправильности происходящего.
— Кажется, ты что-то хотела мне сказать?
Я моргнула, пытаясь понять, о чём он мне напоминает и почему именно сейчас, а Калеб, изощрённый и опытный тактик, воспользовался моментом, чтобы заставить меня немного приподняться.
Спустя секунду задыхалась уже я, потому что он оказался во мне сразу полностью, — так привычно, и всякий раз так ново.
Не зная, что делать с этим, как реагировать, что сказать, я откровенно беспомощно моргнула, и он всё-таки улыбнулся, прежде чем взять меня за затылок и поцеловать влажно, непристойно и требовательно.
А потом положил ладони на мои бёдра, предоставив держаться за него само́й, и потянул на себя — осторожно, но очень уверенно.
И тут же поцеловал снова, ловя первый полустон-полувскрик.
Так много этого оказалось. Ещё ярче, ещё острее, чем обычно.
Вэйн позволил мне совсем немного отдышаться, а потом направил снова, не говоря о том, чего от меня хочет вслух, но осторожно показывая.
Я всё-таки опустила глаза, дав себе слово, что просто попробую. Если что-то пойдёт не так…
Немного приподняться, опираясь на его плечи, замереть и, задержав дыхание, плавно опуститься на него снова — всего два нехитрых движения, но он почему-то обнял меня так крепко, что я вскинула на него взгляд.
— Ещё, — Второй генерал отдал приказ хрипло и коротко, и я подчинилась.
Обхватить левой ладонью его затылок, правой продолжая держаться за плечо, и повторить эту простую последовательность, а потом ещё раз, ещё, и снова.
Первое настоящее удовольствие, как первая молния перед грозой, прокатилось по спине, и я запрокинула голову, ловя воздух губами.
Нужно было только поймать ритм, лишь немного приноровиться…
То ли руки у меня дрожали слишком сильно, то ли Калеб решил, что с меня на сегодня достаточно, но крепко обхватив за талию, он приподнял меня сам. Опустил на себя резче, чем у меня получалось, и дышать стало нечем, потому что это оказалось восхитительно.
Все эти месяцы он был со мной безгранично нежен — учил и приучал, показывал, как хорошо может быть нам вдвоём за закрытой дверью. Теперь же впервые брал настойчиво, едва ли не жёстко, лишая возможности думать и понимать, заставляя теряться в этом наслаждении.
Глядя на него, спящего после того, как мы отпраздновали свою свадьбу в Валессе, я размышляла о том, что если бы не он, со временем наверняка появился бы кто-то другой. Рано или поздно я захотела бы раскрыть свой дар, или просто устала бы от негласного и отвратительного звания княгини-девственницы. Кто-нибудь всегда нашёлся бы. Кто-нибудь… терпимый.
Но никогда и ни с кем другим не было бы так. Просто потому, что это был бы не он.
Глупая путанная мысль.
Сейчас она вспыхнула и снова погасла, но толкнула меня к нему. Вынудила обхватить его лицо ладонями, заполошно целуя в ответ на очередное его движение.
Вэйн сбился. Он задержал меня на себе, снова заставляя задыхаться, превращая новое удовольствие в нечто, не поддающееся описанию, но граничащее с откровенным безумием.
Поймал мои губы в ответном поцелуе и приподнял снова. А потом опять.
В этом уже была отчаянная спешка. И такой трогательный голод, что я поймала очередное его движение, качнулась на нём сама.
Вдруг почувствовалось, что Калеб цеплялся за меня так же отчаянно, как я цеплялась за него, и в этом наконец общем ритме стало можно ослабить ненадолго хватку, но только для того, чтобы обнять его снова — мягче, спокойнее, показывая, что я заведомо согласна с любой его идеей точно так же, как он соглашался с каждой моей.
Дыхание Вэйна срывалось. Даже через тонкую ткань так и оставшейся на мне сорочки я чувствовала, как отчаянно бьётся его сердце рядом с моим.
В очередной, неведомый мне по счёту раз, он проявлял невиданную, истинно генеральскую выдержку ради меня, для того чтобы не сорваться первым.
Просто из упрямства, стремясь перехватить инициативу хотя бы в этом, я снова сжала его волосы на затылке, потянулась к его уху, чтобы прихватить губами мочку и удачно подгадать момент — выдохнуть его имя чуть слышно, отчаянно, когда он уже сам перестал понимать, сам ли двигается во мне или я двигаюсь на нём.
Этой малости оказалось достаточно.
Я зажмурилась, содрогаясь, сходя с ума от того, как всего на секунду, но раньше почувствовала горячее и влажное на своих бёдрах.
