Принц Эрвин, — как, впрочем, и любой другой военачальник Артгейта, — мог быть искусным воином и неглупым, способным на компромиссы человеком, но едва ли кто-то мог сравниться с Вэйном. Только в нём ощущалось что-то неуловимо знакомое, располагающее. Вынуждающее собеседника снять оборону.

— Мне жаль, — это было правдой, и я не видела причин не сказать ему об этом.

Женщина, с которой он столько лет был близок, подставила его на его же празднике. Если бы наместник над Валессом не уберёг старшую княжну, отданную ему в качестве залога мира и дружбы…

Рамон, разумеется, не восстал бы. Он даже против меня не способен был восстать в открытую. Но слишком многие люди в моём княжестве поверили в Вэйна и в короля Филиппа. Моя смерть обратила бы это доверие и их робкую надежду на достойное будущее в прах. И все только потому, что за несколько часов до торжества граф осыпал поцелуями мои, а не её колени.

— Не стоит, — Вэйн отозвался также тихо и настолько же всерьёз. — Эту связь давно пора было разорвать. А я постыдно ленился.

Представив его себе спокойным и ленящимся, я невольно улыбнулась, а он улучил момент и поймал мою улыбку губами.

Короткий, ни к чему не обязывающий поцелуй, но после него мы остались лежать так близко друг к другу, что я чувствовала его дыхание на своей щеке.

— Эдмон имел в виду твой дар, когда говорил о том, что обычный человек такого бы не пережил? — когда Вэйн заговорил снова, его голос звучал тихо и хрипловато.

Он спрашивал с осторожностью, как будто ступал на самый тонкий лёд, задавая вопрос настолько интимный, что на него не стоило бы ждать ответа.

Я невольно улыбнулась такой предусмотрительности, а потом потянулась и положила ладонь на его лицо.

— Да. Даже когда дар спит, он бережёт нас.

Его кожа под моими прохладными пальцами показалась очень тёплой, и я осторожно погладила её подушечками, впервые задумавшись о том, спал ли он сам в последние сутки.

— Я слышала об этом, но никогда не понимала до конца.

— Это очень полезное его качество, — он отозвался совсем тихо, и снова так нежно, что я погладила его ещё раз.

— Но есть, как выяснилось, и оборотная сторона. Я почувствовала симптомы, только когда доза начала становиться смертельной.

Вэйн не нахмурился, но по его лицу прошла тень.

Мы очевидно думали об одном и том же, но произнести это вслух должна была всё-таки я.

— Не беспокойся, ты меня не потеряешь. Меня, как выяснилось, не так-то просто убить. Думаю, даже если речь пойдёт о ноже или пистолете, у меня будет много больше шансов, чем у твоих врагов.

— Этого вообще не должно́ было произойти…

Я прервала его, во второй раз прижав палец к его губам.

— Зато мы оба узнали кое-что очень полезное. Даже в Валессе дар остаётся загадкой.

Вэйн тоже повторил свой недавний жест, снова перехватил мою руку, но на этот раз задержал её, поглаживая запястье.

— Ты в самом деле не догадываешься, что это могло бы быть? То, что спит в тебе.

Вопрос был почти вызывающе наивным для генерала, и я улыбнулась шире:

— Существует только один способ проверить.

Получилось слишком откровенно, нельзя было говорить с ним о таких вещах. Однако спустя мгновение Вэйн выдал в ответ улыбку — усталую, короткую, но, наконец, искреннюю и не имеющую ничего общего со злым оскалом.

— Да, мне о нём известно.

Интонация, с которой он это произнёс, была нечитаемой, но я почувствовала, как начинают предательски разгораться щёки.

Нужно было срочно перевести тему, и я заставила себя подхватить эту улыбку, вернуть её ему, как отражение в зеркале.

— Несколько дней мне всё-таки придётся полежать. А тебе — обойтись целомудренным сидением возле моей постели.

К собственному великому неудовольствию в постели я задержалась на целых четыре дня.

Казалось, что проведать меня заглянули все обитатели замка до единого, включая даже нескольких детей. Впервые столкнувшись с таким вниманием к себе, я постыдно терялась, не зная, как на него реагировать, и правильно понявший происходящее Вэйн очень вежливо попросил всех удалиться, сославшись на то, что мне нужны отдых и покой.

Ещё удивительнее оказалось то, что он сам от меня практически не отходил. Даже корреспонденцию ему приносили в мои покои, а завтрак, обед и ужин Сильвия подавала на двоих, но ни разу за всё проведённое в одной комнате время он не сделал попытки прикоснуться ко мне.

Несколько поцелуев и ласковое поглаживание по голове — этим ограничивались любые его порывы, но я знала, что наш разговор не забудется так легко.

Постепенно приходя в себя и возвращаясь мыслями к услышанному, пережитому и сказанному, я приходила к выводу о том, что едва не позволила себе непростительно обмануться.

Спрятаться за Вэйна…

Возникшее в момент особенной уязвимости чувство оказалось глубже, чем я сама хотела бы признавать. «Спрятаться» было неправильным словом, слишком жалким, слишком… женским.

На деле же я хотела видеть в Вэйне равного. Того, с кем можно просто лежать рядом. Того, за чей воротник я могу глупо хвататься в момент, когда мир качается перед глазами от дурноты, и не бояться при этом быть осмеянной.

Он делом доказал, что не бьёт в спину, а я вдруг выяснила, что собственную спину можно оставлять неприкрытой.

Но и это не было самой большой из бед.

Гораздо хуже оказалось то, что Второй генерал Артгейта не просто был осведомлен о способе пробудить мой дар. Он хотел воспользоваться им.

От силы этого затаённого желания в его задумчивом взгляде мне делалось почти не по себе.

А ещё это было постыдно лестно. Помня о данном князю Рамону слове и в полной мере понимая, на какой риск идёт, нарушая его, он действительно хотел стать первым. Тем, кто раскроет мой дар. Тем, кто покажет мне меня.

Лёжа без дела и размышляя об этом, я злилась поочерёдно то на Вэйна, то на себя.

На него — за то, что так сложно было столь сильному желанию противиться.

На себя — потому что, приказывая себе прекратить думать об этом, не могла перестать.

Каково это было бы — отрезать для самой себя дорогу обратно? Решиться и отказаться ото всех условностей ради возможности…

Нет, не узнать больше о своём даре и, наконец, воспользоваться им. Начав быть с собой честной, стоило оставаться таковой до конца.

В первую очередь я хотела узнать не о даре, а о том, каково это будет — слиться с ним так тесно, как только возможно для двух людей. Почувствовать его внутри, в себе. Ощутить заново, потому что держать его плоть в руках я так преступно быстро привыкла и не видела в этом ничего предосудительного.

Часы, проведённые в бездействии, должны были сливаться в бесконечность, но вместо этого время как будто с неумолимой, захватывающей дух скоростью бежало вперёд. Мы с Вэйном говорили на нейтральные темы, по обоюдному согласию не касаясь опасных, но, глядя друг на друга, мы оба понимали, что с той ночи, когда я пришла в себя в его объятиях, а он выпаивал меня отваром, начался обратный отсчёт.

Рано или поздно что-то должно было случиться, а я не могла понять, что из этого — «рано» или «поздно» — стало бы для меня предпочтительнее.

К счастью, как только я смогла встать и ходить, не впадая в ярость от собственной слабости, случилось только самое безобидное — Вэйн сообщил, что мы едем осматривать окрестности, и предложил мне выбрать между повозкой и перспективой ехать с ним в седле.

Предпочесть повозку, конечно, было бы приличнее и разумнее, но, издеваясь то ли над ним, то ли над собой, я выбрала второе.

Прижимаясь спиной к его твёрдому плечу, я щурилась на прикрытое облаками солнце и старалась дышать как можно реже, потому что молчание было слишком напряжённым.

Чувство, которым веяло от Вэйна, я могла бы назвать нетерпением. Если бы в принципе разрешила себе как-то его определять.

Позволить ему уловить от меня то же самое было невозможно. Слишком непредсказуемо. Не здесь, не сейчас. Не так.