— Значит, мы не будем торопиться. Хотя ждать целый год я, уж прости, не готов. Не хочу, чтобы ты успела передумать.

Он улыбался, подводя итог за нас обоих, а я сжала его руку в попытке найти опору.

Мир всё равно продолжал качаться, и небо с землёй менялись местами, потому что он не лгал. Каждое слово, каждое его прикосновение было правдой. Он в самом деле был согласен любить меня самоотверженно и искренне — без взаимности и без надежды на неё. Позволить мне выдать его дар за свой и до конца своих дней скрывать правду. Закрыть глаза даже на самую чудовищную подлость.

Не торопя с ответом, Вэйн просто коснулся губами моего затылка и щекотно выдохнул за ухо.

— Пока ты думаешь, мне нужно узнать у тебя кое-что. Сейчас совсем неподходящий момент, но это важно.

Он извинялся, и вместе с тем, предлагал мне прекрасный путь к отступлению, и я переплела свои пальцы с его.

— Что именно?

Всего один короткий поцелуй в шею, и он стал собран и серьёзен, как будто не объяснялся мне только что в любви страстным шёпотом, задыхаясь от страха, что его прервут.

— От князя Карла осталось что-нибудь, что не попало в руки твоему брату? Дневники, заметки, письма?

От удивления я сначала застыла, а потом повернула голову так, чтобы не вывернуться из объятий, но видеть его хотя бы краем глаза.

— Я не знаю. Нет. По крайней мере, мне он ничего не оставлял.

Вэйн нахмурился, и я всё же развернулась, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Отец вёл дневник, говорил, что это касается землеописания, но с тех пор, как его не стало, я его не видела. У Рамона его точно нет.

Калеб взял моё лицо в ладони, не давая не продолжить, не отвернуться.

— Где он может быть? Подумай, Рика. Если князь Карл его спрятал, он хотел, чтобы эти записи получила только ты, став правящей княгиней. Ваше любимое место, твой детский тайник с секретами.

В существовании дневника он не сомневался, и, памятуя о том, как часто он оказывался прав, я всё же отстранилась, сделала несколько шагов по комнате.

— Незадолго до смерти он приходил ко мне сюда. Мы долго разговаривали. Я понимала, что он умирает, и мне было очень страшно. Я пожаловалась ему, что боюсь не справиться с княжением. А он сказал, что мне понравится быть княгиней в том числе и потому, что не мужчины будут выбирать меня, а я их.

Я улыбнулась не то своим воспоминаниям, не то потому, что на глаза навернулись слёзы.

Впервые, — опять впервые с Вэйном, — я позволила себе вспоминать об отце, говорить о нём, не скрывая от самой себя того, как сильно я его любила.

— Даже если один из них окажется пастухом? — Калеб улыбнулся вместе со мной, в очередной раз понимая слишком хорошо.

Я лишь мазнула по его лицу взглядом, увлечённая внезапной догадкой, и бросилась к стене.

— Я была в библиотеке, и он ждал меня здесь. Эту комнату всегда занимала старшая княжна. Помоги мне.

Приподнять тяжёлый гобелен над кроватью практически в полной темноте мне одной было бы непросто, но Вэйн справился с этим не в пример лучше.

— Отец показал мне его, когда мне исполнилось десять. Он говорил, что сама княгиня Клариса пользовалась им, когда была девочкой.

Дыхание сбилось, когда я надавила пальцами на отполированный камень.

Раздался приглушенный щелчок, и дверца тайника открылась.

Вэйн продолжал держать гобелен, но тоже, кажется, перестал дышать, когда я запустила руку в тёмный провал.

— Калеб…

Шершавая и потрепанная кожаная обложка легла в ладонь так привычно — отец никогда не предлагал мне заглянуть в его записи, но неоднократно просил передать ему тетрадь.

Я никогда не задумывалась о том, что была единственным человеком, кроме него самого, кто брал ее в руки.

Вэйн сам закрыл тайник и вернул гобелен на место, пока я сидела, разглядывая знакомый корешок в свете догорающей свечи.

— Мне следовало сразу догадаться.

Когда первая слеза упала на плотную кожу, я не сразу поняла, что это моя. Я ведь ни разу о нём не заплакала…

— Боюсь, что тогда было ещё не время, — Калеб накрыл ладонью мою руку, сжал так крепко, что мне пришлось хватать губами воздух. — Поплачь, княжна. Иногда даже тебе это нужно. Я побуду рядом.

Тем временем рядом с первой слезой упала вторая, а потом ещё одна, и всё ещё стараясь спрятать лицо, а вместе с ним и свою слабость, я не глядя протянула отцовский дневник Вэйну.

— Прочитай его первым.

Глядя на то, как тело князя Карла предают земле, я думала, что всё это не по-настоящему. Что отец не мог, просто не посмел бы оставить меня одну.

Ни до, ни после того вечера, когда он приходил в мою спальню, я не позволила себе усомниться в том, что буду хорошо править Валессом. Они просто не оставили мне выбора однажды, когда мы объезжали поля вдвоём.

«Я знаю, как жестоко взваливать княжение на девушку, Марика, но кроме тебя это сделать некому. Ты видишь своего брата».

Мне было четырнадцать лет.

Рыдая на плече Вэйна горько, но почти неслышно, я рассказывала ему об этом, давясь каждым вдохом, а он молчал. Гладил меня и ничего не говорил, просто слушал так, как не смог бы больше никто на свете.

Когда я уснула, небо было ещё непроглядно тёмным, ночным, а когда открыла глаза под пение первых птиц, Калеба в комнате уже не было.

Он ушёл неслышно, укутав меня одеялом и забрав с собой отцовский дневник, и я ещё долго лежала, гладя кончиками пальцев вдруг ставший таким родным гобелен.

Когда горячка сотканной из безумных откровений ночи отступила, разумно было заподозрить себя в непростительной наивности, а Вэйна — в поиске одному ему пока ве́домой выгоды, но я не могла, а главное не хотела этого делать. От слабости ли, или почему-то ещё, но я по-прежнему ему верила и готова была рискнуть.

В полной мере понимая, что ставлю на кон не только своё самоуважение, но и весь Валесс целиком, я улыбалась, надевая лучшее из оставленных мною в Валессе платьев — лёгкий белый лиф, расшитый коричневой нитью изумрудный подол. Оно было далеко не новым, и в своём мастерстве портниха никогда не могла бы состязаться с Сюзанной, но именно в нём я снова ощутила себя хозяйкой этого дома. Что бы ни говорил и ни думал Рамон, с какой бы неприязнью ни смотрела на меня Кристина, утром это перестало быть важным. Родившаяся в моей душе с появлением дневника надежда стала единственным, что имело значение.

Она, и ещё страстный шёпот Калеба Вэйна в полумраке моей девичьей спальни.

Не ответив ему ни отказом, ни согласием, я отчего-то чувствовала себя победительницей, и это пьянящее чувство стоило каждой гадости, которую мне предстояло услышать от членов своей семьи сегодня.

Спустившись в кухню, я вполне искренне улыбнулась одиноко суетящейся там Аглае и попросила приготовить на завтрак яйца с зеленью. Их любили все, и при благоприятном стечении обстоятельств это могло сойти за предложение мира.

Воевать ни с братом, ни с сестрой я не собиралась просто потому, что не видела в этом смысла. Так или иначе, им предстояло восстанавливать Валесс.

— Вас очень не хватало, княжна Марика, — девушка улыбнулась мне немного нерешительно, но без притворства.

Будучи старшей в семье и главной женщиной в доме, я всегда оставалась серьёзно, и люди относились ко мне с почтением, но редко выражали чувства. Сейчас же что-то шло по-новому, и кухарка чувствовала это.

— Спасибо, Аглая, — я улыбнулась ей во второй раз, чтобы ободрить.

— Только… — окончательно осмелев, она бросила быстрый взгляд за окно. — Младшая княжна уже позавтракала. Кашей.

— Вот как? — я вскинула бровь, невольно копируя жест Вэйна.

Для меня накормить Джули полезным завтраком всегда было настоящим испытанием.

— Истинно так, — Аглая кивнула. — А потом умчалась в сад с тем красивым капитаном.

При упоминании о Гарсиа её щёки выразительно зарделись, а взгляд стыдливо опустился в пол.

Она была всего на год меня моложе, и незадолго до того, как Второй генерал Артгейта подошёл со своей армией к нашим стенам, я слышала, как совсем юные птичницы шептались о ней. О том, что если даже старшая княжна не нашла себе мужа, ей уж точно ждать нечего.