Мой младший забавный, чуть-чуть неловкий брат, выросший в не самого умного, мнительного и эгоистичного молодого человека.

Рамон всегда был частью семьи и частью меня. Прекрасно зная обо всех его недостатках, иной раз даже невольно потакая им, я понимала, что ничего уже не изменится, но всё же надеялась, что мы сможем договариваться, и готова была уступать ради того, чтобы он правил Валессом и продолжал дело отца достойно.

Выходило, что я очень сильно просчиталась. Не сумела вовремя предположить, как сильно он ненавидит меня. Или боится. Или просто хочет стереть даже сами воспоминания обо мне, потому что для многих представителей валесской знати именно я оставалась продолжением князя Карла. И я же была живым напоминанием о каждой сделанной им непростительной и губительной для княжества ошибке.

Как бы там ни было, если я пойду к Вэйну и выложу ему свои умозаключения, Рамону конец. При всей своей чуткости, при всём благородстве, зреющего под носом мятежа наместник над Валессом не потерпит. Оказавшись во всём права, я не смогу даже просить его за Рамона, потому что внять этим просьбам он не сможет по множеству причин, а прямой отказ бесповоротно сломает что-то между нами. Да и дороги на родину мне больше никогда не будет — донести на молодого князя, собственного брата узурпатору… Даже понимая всё умом, люди мне такого не простят.

Если промолчу, Вэйну конец. Не будет больше Второго генерала, добывающего славу и почёт для Артгейта. Не будет наместника, выбранного королём Филиппом. Начнётся неразбериха, в которой даже я, с большой долей вероятности, смогу ускользнуть из своего заточения, а Рамон получит возможность перегруппироваться, убедить некогда верных ему людей в том, что сражаться за Валесс имеет смысл. Он сможет…

«Утопить княжество в крови», — об этом я мысленно сказала себе вполне отчётливо.

Рамон уничтожит Валесс. Истощит его войной и голодом, бросит множество людей на бессмысленную бойню. Сколь бы странными мне ни казались отношения Калеба Вэйна с принцем Эрвином, теперь я была абсолютно уверена: они друзья. Друзья настолько давние и близкие, что один оказался готов смириться и уступить ради другого, предпочёл гордыню, приличествующую королевской особе, доброму расположению старого товарища. Если Вэйна убьют, Первый генерал будет беспощаден. Да и кроме того…

Перед глазами так ярко стояла картина вчерашнего дня: согретая солнцем трава, тонкий аромат спелых яблок, воздух, пьянящий своей чистотой… И расплывающееся на белой ткани рубашки кровавое пятно, при виде которого мне хотелось только одного — постыдно и очень по-женски завопить в голос от беспомощности и страха.

Если Вэйна убьют, если его в самом деле больше нигде и никогда не будет…

Увлёкшись своими мыслями, я не слышала звуков, доносящихся со двора. Он вполне мог уже выехать, а я не имела возможности сесть на Дикарку и догнать его — без его же на то личного позволения, заложница не могла выехать за ворота замка.

Не думая больше ни о чем, обмирая лишь от ужаса перед возможностью не успеть, я выбежала из комнаты и сумела всё-таки оказаться во дворе как раз вовремя.

Отдав последние распоряжения сосредоточенной Эльвире, одетый в дорожный костюм Вэйн развернулся и направился к Вихрю, а его люди уже ждали его верхом.

— Господин граф! — я окликнула его ещё на бегу, задыхаясь от спешки и несвойственного мне страха.

Он был здесь и был жив. Собирался в дорогу без малейшего сомнения в том, что скоро вернутся.

И в том, что когда это произойдёт, мы непременно вернёмся к разговору, прерванному вчера посланными за мной людьми.

Вэйн развернулся, посмотрел на меня недоумённо, но очень тепло.

— Доброе утро, княжна. Я думал, вы отдыхаете.

На нас было устремлено так много взглядов, в том числе и взгляд Эдмона, и я запоздало поняла, что не знаю, как сказать ему о своих подозрениях в присутствии стольких свидетелей. Как намекнуть так, чтобы он точно понял.

— Я решила проводить вас.

Это было уже почти лицемерие — говорить с ним на «вы» перед людьми, превосходно осведомленными о том, какие отношения на самом деле нас связывают. Однако приличия, пусть даже показные, никто не отменял.

К тому же была надежда, что Вэйн, услышав в моём голосе непривычную робость, что-то заподозрит.

Этого не произошло. Он только нахмурился, и, дождавшись, чтобы я подошла, взял мою руку, галантно коснулся губами пальцев.

— Не стоило жертвовать сном ради этого. Вы не успеете заметить моего отсутствия, княжна Марика.

Его глаза лукаво блеснули зелёным цветом — он совершенно точно думал о том же, о чём и я. О том, что предпочёл бы проводить время в моих покоях, а не в седле.

Не дожидаясь от меня ответа, граф развернулся, собираясь, наконец, сесть на лошадь.

Мне снова захотелось закричать или топнуть ногой от досады.

Он был слишком сосредоточен на том, как закончить с делами побыстрее, не понимал намёков и не видел полутонов, торопясь навстречу верной смерти.

— Вэйн, — я бросила это единственное слово ему в спину, как камень, коротко и повелительно.

Секунда, две, три.

Я не была уверена, что он меня услышал, и даже сердце начало биться медленнее, потому что я знала: третьего шанса у меня не будет. Останется разве что броситься под копыта Вихрю, чтобы его остановить, и тогда о моих опасениях будет знать весь замок, включая тех, кому о них догадываться пока не следовало.

Второй генерал Артгейта остановился.

Обернувшись не слишком стремительно, но достаточно быстро, он окинул меня тяжёлым и вопросительным взглядом, а потом, хвала всем Высшим силам, пошёл обратно.

Бросаться на шею захватчику и нежеланному любовнику было недостойно отданной в залог благородной княжны, но вполне простительно напуганной женщине, и я обхватила плечи Вэйна, прижалась к нему быстро и отчаянно. Так обнимают разве что провожая на войну.

— За рекой есть лесная развилка с раздвоенным дубом. Будь осторожен на ней.

Я прошептала это ему на ухо почти скороговоркой, и тут же немного отстранилась, чтобы заглянуть в лицо и убедиться в том, что Вэйн мои слова не только разобрал, но и понял правильно.

Теперь он смотрел так, что мои ноги начали прирастать к земле. Изумление, недоверие, погашенная в зародыше искра веселья.

Он понимал. Понимал с каждой секундой всё больше, и зелень его глаз становилась всё более тёмной, почти болотной.

— Я скоро вернусь, — а вот голос прозвучал почти нежно.

Сцепив пальцы в замок, я наблюдала за тем, как Вэйн взлетает в седло всё с той же удивительной для раненого лёгкостью, и чувствовала себя более беспомощной, чем когда-либо.

— Граф Калеб вернулся! — радостный вопль Антонио раздался под моим балконом на исходе второго дня.

Даже понимая, что кричать так громко он мог с единственной целью — для того, чтобы из своей спальни услышала я, — я всё равно не сразу нашла в себе силы оторвать голову от подушки.

Эти силы вместе с храбростью закончились.

Никогда, даже когда мне сообщили о кончине отца, я не позволила себе упасть и заплакать. Никогда не дала волю чувствам, помня о долге старшей княжны и о том, что могут и должны видеть во мне люди.

Разбиралась ли я тайком с последствиями выходок Рамона или собиралась в Артгейт, понимая, что так или иначе ничего хорошего меня там не ждёт, мне всегда удавалось остаться прямой и спокойной, принять происходящее как данность и хладнокровно решать, что делать с ней.

Теперь же всё вышло совсем иначе.

То ли Вэйн всё-таки сумел незаметно сломать во мне нечто важное, тот стержень, на котором до сих пор держались и Валесс, и я сама.

То ли непозволительно поддалась слабости я сама.

То ли ожидание новостей, как приговора, оказалось для меня слишком мучительным.

Рамон или Вэйн, Вэйн или Рамон…

Как только отряд скрылся из виду, я вернулась в свою комнату, и, благо моей выдержки ещё хватило на то, чтобы пройти через двор спокойно, а не плестись как загнанная кляча. Но правда, которую я теперь знала про себя, давила на плечи слишком тяжёлым, почти непосильным грузом.