— Не могу больше, — он выговорил это хрипло, едва слышно. — Я должен был бы ласкать тебя долго. Успокоить. Постараться, чтобы ты хотела меня достаточно сильно и не думала ни о чём кроме. Но я больше не могу.

Он сдавался.

Блистательный генерал империи капитулировал стремительно и беспрекословно, и мне оставалось только ловить губами воздух, запоминая это упоительное чувство — своей победы.

— Ты ещё успеешь, — я погладила волосы Вэйна снова, пропустила между пальцами завившиеся от влаги пряди. — Ещё будет время, Калеб.

Ему и правда нравилось, как я произносила его имя.

Он сделал медленный и рваный вдох, сдерживаясь из последних сил, продлевая это мгновение просто из упрямства, а я поцеловала его сама, мягко коснулась его губ губами, подтверждая, что готова.

На самом деле, готова к этому я совершенно не была.

Вэйн вошёл в меня одним плавным движением и замер, и я всё-таки сдавленно вскрикнула, отчаянно цепляясь за него. Короткая боль, пронзившая тело, оказалась ослепительной, лишающей возможности мыслить, застила взгляд.

Он, хвала всем Высшим силам, не двигался, а я пыталась восстановить дыхание, привыкнуть к этому ощущению — чего-то большого и инородного в себе. Не постыдного, но смущающего.

— Всё хорошо. Сейчас пройдёт, и будет хорошо, я обещаю. Тебе понравится.

Он шептал всё это чуть слышно, гладил меня по голове, словно утешая, и когда коснулся мягким поцелуем виска, я сумела, наконец, открыть глаза.

Под веками пекло, в горле пересохло, а пальцы дрожали, но Вэйн смотрел на меня так внимательно и нежно, что за этот взгляд можно было держаться не хуже, чем за его руку.

— Я…

Стараясь лишний раз не шевелиться, чтобы я могла привыкнуть, он поцеловал меня в губы, потом под подбородком.

— Это не всегда так.

Я всё-таки засмеялась. Совсем негромко, хрипловато, но… счастли́во.

Будто со стороны я услышала себя, и впервые за долгие годы мой смех был таким искренним.

— Калеб.

Кроме этого обращения ничего больше и не нужно было — ни оправданий за выступившие в уголках глаз слезы, ни благодарности за то, что он был настолько… со мной.

Обращённый ко мне всем своим существом Вэйн отмерял секунды, старался уловить от меня хотя бы намёк на то, насколько мне терпимо, а я гладила его лицо ладонью и вяло думала о том, как всё просто.

Моё собственное тело, оказавшееся мудрее меня, с самого начала было готово к этому. Прежде, сгорая от стыда и растерянности наедине с собой, я с трудом могла уложить в своей голове, почему оно так быстро наливалось влагой всякий раз, стоило Вэйну только коснуться меня. Иногда ему ведь достаточно было просто правильно посмотреть…

Как выяснилось, для того, чтобы принять его быстрее и легче, и при мысли об этом я начинала почти задыхаться от нежности к нему.

А ещё — потому, что просто ощущения его в себе начало становиться мало.

Я прикусила щеку изнутри, стараясь успокоиться и понять, как дать ему знать об этом. Не говорить же прямо…

Но он всё понял. Поцеловал меня ещё раз и начал двигаться — не спеша и так бережно, что я едва не вскрикнула снова.

Это было непередаваемо. Пугающе и волшебно одновременно. Отголоски отошедшей на задний план боли казались теперь лишь особенно ярким штрихом к происходящему, лишним поводом навсегда запомнить именно его. Ровно так, как он хотел.

Вэйн всего на секунду отвёл взгляд, скользнул им по моей шее, а потом сопроводил очередное своё движение быстрым поцелуем в губы.

Я видела, как его глаза заволакивает туманом.

Ему хотелось большего. Хотелось увеличить темп и ни о чём не думать, но он старался для меня, ежесекундно проверял, не делает ли мне больно, и я обвила его ногами снова.

Оказалось, что так можно было стать ещё ближе, вынудить его войти в меня глубже, и я запрокинула голову, зажмурилась, боясь, что больше этого не выдержу.

— Рика, — он снова позвал немного нараспев, заставив меня рассеянно улыбаться.

Тяжёлые и настойчивые молоточки застучали в висках. Я чувствовала, как кровь во мне разгоняется, почти кипит, и дышала часто и влажно, не сдерживаясь и не скрываясь.

Рука Вэйна… Калеба соскользнула по моему бедру, и почувствовав, как требовательно сжались на мне его пальцы, я едва не рассмеялась, не к месту вспомнив маркизу Перез.

То, как я хотела оказаться на месте маркизы Перез, застав их, благодаря её безыскусной хитрости.

Здесь, сейчас Второй генерал Артгейта был только моим, и почувствовав, что могу двигаться свободнее, я обняла его обеими руками, погладила по спине, поощряя продолжать, и с нескрываемым удовольствием ответила на очередной заполошный смазанный поцелуй.

С каждой минутой, с каждым новым его движением во мне мир отодвигался всё дальше. Казалось, все, кроме нас, перестало существовать, но нам стало можно всё, что только взбредёт в голову.

Всё ещё стараясь не торопиться, Вэйн поцеловал меня в плечо, и я всё-таки вздрогнула, когда его пальцы коснулись меня так привычно. Знакомо надавили на чувствительную точку.

Мой уже откровенно несдержанный изумлённый стон он поймал губами, а потом просунул ладонь под мой затылок, чтобы держать меня было удобнее.

Сквозь плывущую перед глазами лёгкую пелену я увидела, что у него было странное выражение лица. Отчаянное, горестное, совсем немного, но растерянное.

Как будто он получил гораздо больше, чем смел ожидать.

Я в очередной раз потянулась к его губам первой, и он замер, просто остался во мне, целуя глубоко и жадно, с почти пугающей для такого момента серьёзностью.

Я отвечала ему, пока могла дышать, а после откинулась на подушку, — на его ладонь, — без лишних слов предлагая ему продолжить.

Так он и поступил.

Сжимая плечи Вэйна всё крепче с каждым новым его движением, я расслабилась окончательно, и сама поразилась тому, как очередной мой судорожный вздох перешёл в почти что вскрик.

Волна неожиданного, не похожего ни на что из того, что было прежде, удовольствия, прошла по всему телу, и Калеб прижался ко мне ещё теснее, сжимая в объятиях едва ли не до боли.

Он в самом деле не мог, да и не хотел больше сдерживаться, и, наконец, любил меня по-настоящему — не как девицу, которой полагалось испугаться происходящего, но как женщину, которую в самом деле хотел. Которой готов был простить что угодно, даже заговор против себя и короны, которой он соблюдал верность.

Поражённая этой невесть откуда взявшейся, преступно чёткой сейчас мыслью, я сжала волосы на его затылке до боли. Другая моя рука так и осталась лежать на его шее, и, чувствуя, как отчаянно бьётся на ней, — прямо под моей ладонью, — вена, я потерялась в ощущениях окончательно. Единственным звуком, донёсшимся до меня, стало мои собственное имя — Вэйн едва ли сам заметил, что простонал его едва слышно и с благодарностью, — и больше кроме него и уверенности в правильности сделанного выбора для меня ничего не существовало.

В себя я приходила постепенно, но это промедление мне нравилось.

В теле ощущалась звенящая, смущающая своей непривычностью пустота, и вместе с тем, казалось, что что-то во мне встало на место.

Лежа рядом со мной, Вэйн гладил меня по волосам, но не спешил привлекать к себе мое внимание.

Он то ли боялся моей реакции, то ли думал о своем, и я перехватила его руку, погладила тыльную сторону ладони кончиками пальцев.

Вслух говорить о том, что мой первый раз оставит у меня только приятные воспоминания, не требовалось, но все же я хотела дать ему это понять.

— Хочешь пить?

Его собственный голос звучал забавно хрипло, и я покачала головой, изо всех сил стараясь не улыбнуться.

Посмеяться хотелось и над собой, и над ним, потому что, в моем представлении, двоим взрослым и разумным людям в предложенной ситуации полагалось вести себя как-то иначе. Точно не лежать, затаив дыхание и не зная, что сказать друг другу, чтобы все не испортить.