Я киваю, обнимаю его за шею, прижимаюсь губами к виску, к щеке, к губам. Да. Только на тебя. На вас обоих.

Он замедляется на мгновение, смотрит в глаза, и в этот миг я вижу в нём не только Адама. Вижу Глеба: его нежность, его заботу, его любовь. Они не борются. Они – одно целое.

– Люблю тебя, – шепчу ему на ухо… Ощущая, как он ершится при этом…

– И я тебя, – отвечает впервые он. – Люблю… Обеими половинами души.

Так хорошо сейчас… Так прекрасно чувствовать его снова… Быть с ними, принадлежать им обоим. Ощущать, как сильно мы подходим друг другу… Без него Глеб сам не ощущает себя целым и счастливым. Я давно это поняла, а он только сейчас… Поэтому Адам здесь. Поэтому он теперь свободен…

Мы лежим, тяжело дыша, переплетённые руками и ногами. Адам гладит меня по волосам, проводит пальцами по плечу.

– Так странно, – хрипит он. – Раньше я думал, что мы враги… Что он – моя клетка, а я – его наказание. А теперь… теперь, кажись, понимаю, что если бы не он… Я бы в принципе не появился…

– Вы дополняете друг друга… Как бы там ни было…

Он целует меня в макушку.

– Тогда пусть так и будет, – говорит твёрдо. – Вместе. Навсегда…

Слышу это «навсегда» и внутри всё взрывается фейерверками…

– У ребёнка будет два отца, – смеюсь я. – Боже, это такой кринж… Есть ли люди, которые живут так же, как мы?

– Да какая, нахрен, разница? Никому всё равно не понять чувств другого человека… Так устроен этот мир. Надо жить своими эмоциями… Не чужими…

– Ты прав… Сколько он дал тебе времени?

– Я не знаю… Пока не затрахаю тебя до смерти? – спрашивает и ржёт.

– Я бы на твоем месте так не шутила… Он, получается, всё слышит?

– Ну не всё… Кое-что я всё равно прячу, детка… – подмигивает мне и снова наваливается на меня, заставляя завизжать на всю квартиру от своих наглых озабоченных поцелуев и прикосновений…

Адам (Альтер-эго Глеба)

Я люблю её… Люблю так, что дышать больно. Так, что хочется сжать её в объятиях и никогда не отпускать. Но вместе с этим во мне сейчас присутствует дикий неконтролируемый страх. Показать себя слабым. Перед ней. Перед ним. Перед самим собой…

Ребёнок… Это слово отдаётся во мне эхом. Отец? Я? Тот, кто рвал цепи, ломал правила, жил на грани – отец? Как я могу быть отцом, если сам не знаю, что такое стабильность? Как я могу дать ребёнку то, чего нет во мне? Или же во мне это уже есть?

Эти две недели без неё… Я был внутри Глеба, но всё слышал. Чувствовал. Видел. Через его глаза. Через его память. Через его сердце.

Я слышал, как она плачет. Видел, как гладит живот. Слышал, как шепчет: «Вернись». И каждый раз что‑то сжималось внутри, будто кто‑то сжал кулак вокруг моей души.

Но я не мог достучаться. Не хотел. Отчасти из гордости. Отчасти из страха…

Я обдумывал. Ждал, когда станет легче. Думал, что, может, лучше исчезнуть. Дать им быть счастливыми без меня. Без этой дикой, неуправляемой части, которая то и дело рвётся наружу.

Глеб стал сильнее. Он взял на себя то, что раньше держал я. Он научился быть рядом с ней – по‑настоящему. Не через вспышки ярости, не через отчаянные поступки, а через нежность, через заботу, через тихое «я здесь».

И я… я гордился им. Впервые в жизни гордился тем, что мы – одно целое.

А потом вдруг случилась та роковая ночь. Глеб вспомнил всё через сон. Пожар. Вину. Страх. И в тот момент, когда он осознал, что это он… Что он сам стал причиной смерти родителей, я тоже вдруг всё вспомнил.

Не только пожар. Всё. До мелочей… Чувства. Их было очень много. К родителям, к друзьям. Ко всему… Будто все они рухнули на меня точно такой же лавиной… Я понял, что значит любить отца и мать. Я понял, что значит горевать и тосковать. Я ощутил и его любовь к ней…

Вспомнил куда Глеб отдал деньги… Нет, не спрятал – отдал. Отдал. Всё до копейки в благотворительный фонд больницы, где лечили детей с онкологией. Он сделал это по-тихому, никому не сказав и сам забыл. Нарочно. Я тогда обозвал его кретином…

Теперь я понимаю. Он делал это не для славы. Не для похвалы. Он делал это, потому что иначе не мог. Потому что внутри него – доброта. Та самая, которой мне всегда не хватало.

И глядя на это – через его память, через его чувства – я впервые не презирал его. Я восхищался.

Но…

Она… Она – другое.

Я любил её грубо. Дико. Так, будто хотел оставить след на коже, впечатать себя в её память. Но теперь понимаю, наверное, это была не вся любовь. Это была только её часть…

Настоящая любовь – это когда ты готов отступить, чтобы другой шагнул вперёд. Когда ты готов дать место, чтобы она могла дышать. Когда ты понимаешь, что счастье – не в том, чтобы владеть, а в том, чтобы быть рядом.

Я не свободен без неё. Не целен. Не жив.

Раньше я думал, что сила – в том, чтобы ломать. Теперь понимаю: сила – в том, чтобы беречь. В том, чтобы защищать. В том, чтобы сказать, я здесь. Я остаюсь.

Не потому что должен. А потому что хочу.

Когда Глеб вспомнил, я почувствовал, что что‑то изменилось. Мы больше не враги. Мы – два берега одной реки. Два крыла одной птицы. Две половины одного сердца.

И если раньше я боролся за власть над телом, то теперь хочу бороться за семью. За её улыбку. За его спокойствие. За то, чтобы ребёнок рос, зная, что его любят. Все трое.

Я боюсь. Да, боюсь. Боюсь быть плохим отцом. Боюсь не справиться. Боюсь, что однажды сорвусь и напугаю их.

Но ещё больше я боюсь потерять их. Потерять то, что стало смыслом.

Поэтому я остаюсь.

Не как тень. Не как голос в голове. Не как наказание.

Как часть их жизни. Как часть нас.

А Алёна… Она лежит на моём плече в тишине комнаты… Плачет до сих пор, блин. Словно не может поверить, что я здесь… И мне впервые в жизни так важно сказать то, что я не говорил никогда и никому…

– Я люблю тебя. Не за то, что ты терпишь меня… Не за то, что прощаешь… А за то, что видишь во мне человека... За то, что не боишься. За то, что веришь… Я буду учиться быть лучше. Ради тебя. Ради него. Ради малыша, который уже бьётся внутри тебя. Я не обещаю, что будет легко. Но обещаю, что я буду рядом. Что я не сбегу. Что я буду бороться – не против вас, а за вас. Потому что без вас я – не я. А с вами… С вами я – целый. Наконец‑то целый…

Где‑то глубоко внутри я чувствую, что Глеб слышит меня. Не так, как раньше – сквозь шум и злость. А ясно. Спокойно. По‑настоящему.

Он не отвечает словами. Но я ощущаю его кивок. Его согласие. Его поддержку.

Мы больше не делим тело. Мы делим жизнь.

И впервые за долгое время я дышу полной грудью, ощущая его своим продолжением. А её – своим смыслом…

Эпилог

Алёна Вишнякова

Чуть больше полутора лет пролетели, как один день. Солнечный, тёплый, полный смеха и… да, хлопот. Но таких правильных, таких нужных. Я сейчас в академ отпуске. Глеб бросил медицинский, но работает в ветеринарке недалеко отсюда. Параллельно заканчивает курсы...

Мы теперь живём впятером – я, Глеб и Адам. Наш малыш, Егор. Назвала его так, просто почувствовав, что это его имя. Крепкое, светлое, с какой‑то внутренней силой. Как они оба. Мальчишки не стали спорить. Приняли моё желание, ведь я его носила… Ну а пятый у нас в семье – наш любимый кот, который стойко терпит все посягательство Егора на его хвост…

Глеб берёт на себя ответственность там, где нужно спокойствие. Он встаёт к Егору ночью, если тот просыпается. Тихонько укачивает, напевает колыбельные – такие простые, но такие душевные. Читает ему книжки перед сном, хотя Егору всего год и он пока больше рвёт страницы, чем слушает. Жуёт, выплёвывает… Но Глеб всё равно читает – терпеливо, с выражением, будто перед ним не малыш, а взрослый, который всё понимает.

Адам… он другой. Он играет. Дико, весело, заразительно. Подкидывает Егора в воздух так, что тот хохочет до слёз, строит рожицы, корчит смешные гримасы, возит на спине, изображая коня. Он учит его быть смелым – не бояться упасть, пробовать снова, смеяться над неудачами. И когда Егор делает первые шаги, чуть не падая, именно Адам подхватывает его, смеётся и говорит: «Ну что, боец, ещё раз?».