К нам с подарками спешат

В гости прийти рады

К маленькой Раде

А первый с пряничком

А второй несет семечки

А третий — куль счастья

Для нашей для девочки

До четвертого мышонка Крада не дошла. Потому что с другой стороны костра, у смутно выглядывающих из темноты зарослей появилось бледное пятно. Оно словно светилось изнутри, принимая очертания женской фигуры.

— Досада? — сначала обрадовалась Крада. — Я тебя совсем потеряла, боялась, что ты так далеко от Капи не сможешь за мной пойти.

Блазень ничего не ответила, только внимательно, не отрываясь, смотрела на вспыхивающие угли. Крада подумала, что, может, Досада боится огня, как дикие звери. Она осторожно встала, вглядываясь в зыбкий образ. Блазень не стала бы так долго и пронзительно молчать. Не Досада…

Это была, судя по образу, очень молодая женщина, высокая, светловолосая, в простом платье. Мерцающие молочной белизной морока мягкие кудри рассыпались по плечам. И Крада, даже не понимая лица, чувствовала необычное в ней, то сияние, против которого не могут устоять ни мужчины, ни женщины. Безумная привлекательность вне пола и возраста. Казалось, махни она рукой, и любой тут же сорвется за ней на край света. Крада точно была готова.

— Рада,— прозвучало прямо в девушке, и она не могла понять: то ли голос поет в ней, то ли ее зовет прекрасная светлая незнакомка.

Крада уставилась на нее, кажется, даже забыла закрыть рот, но то, что она выглядит как селитьбская дурочка, сейчас вообще не волновало.

— Доченька, — видение протянуло к ней руки.

Теплое мягкое дуновение овеяло лицо.

— Ма… Ма? — Крада сначала растерялась, а потом отшатнулась, объятая ужасом.

Как? Даже если Чаяна — блазень, разве она могла через столько лет и так далеко от Капи найти ее, ребенка, которого видела, может, один раз в жизни.

Происходило что-то странное, и оно совсем не нравилось Краде. Вернее, осторожничала одна ее сторона. Другая же изо всех сил потянулась к белому сиянию. Оно было прекрасно.

— Радушка, — опять прозвучало так, будто девушка разговаривала внутри себя и сама с собой. — Я так люблю тебя…

И все, что ощенилось в Краде недоверием, сдалось. В ее разум и душу хлынула теплым нежным потоком безбрежная любовь ее матери, та, которой Крада не знала и не надеялась никогда узнать.

— Мама, — всхлипнула она, протягивая в ответ руки, — ты смогла прорваться ко мне через Горынь-мост?

Она открылась вся и впитывала эту любовь — поток света, льющийся прямо в душу. Сияние что-то говорило, рассказывало, но Крада не слышала слов, а только — вибрации нитей нежнее и прочнее шелка, которые протянулись между ними. Постигала любовь и отчаянье, а затем…

Боль, как много боли! То пульсирующая, то колющая, разрывающая тело и разум…

Она кинулась к маме, не думая ни о чем, желая только обнять, прижаться, утешить и утешиться.

Но с силой дернуло за руку, змеева наручь сжала запястье. Резко потащило назад, обрывая лопающиеся нити. Словно ушат ледяной воды обрушился на Краду. Она вдруг увидела, что мерцание белого видения какое-то ненастоящее, в белые отблески поползли ядовито желтые, грязные взвеси. У той, которая только что дарила Краде невероятную любовь, не было лица. Просто гладь, которая ходила складками под дуновениями ветра, отчего казалось, что мертвенно застывший образ плачет, улыбается, говорит.

И в тот же момент девушка услышала, как за небольшим пушистым деревцем что-то заворчало. Темная тень, похожая на зверя, вставшего на задние лапы, выбралась на поляну, гоня перед собой волны страха. Совершенно бесшумно — ни один лист не шелохнулся, ни одна ветка под пришельцем не скрипнула. «Очередной бестелесный морок. Один белый, другой серый», — закрутилась в голове у Крады глупая детская песенка. — «Два веселых гуся».

Тень без каких-либо усилий скользнула в круг света, нисколько не чураясь огня. Отблеск пламени плеснул темно-бордовым на медно-зеленую шкуру. Не блазень, нет. Крада теперь явно видела и костяные наросты сплошь покрывавшие его мощное, но гибкое тело — существо было выше и крупнее даже самого большого человека, из маленьких глаз пронзительно пылало красным, а на шишковатой от наростов голове торчали два витых и, кажется, острых рога. Передние лапы напоминали руки, хотя и пугали длинными загнутыми когтями.

Девушка нащупала за голенищем кинжал, сжала рукоять. И быстро метнула его, а затем и второй в то место, где только что сгустилась тьма.

Но красноглазый зверь оказался проворнее. Кажется, Крада не нанесла ему ни малейшего ущерба. Чудище рыкнуло утробно и властно, пламя померкло от одного лишь намека на неведомый приказ, костер зашипел, скрываясь в темном облаке. Одним прыжком чудище перелетело через пламя. Языки огня снова взметнулись, будто узнали его и обрадовались, черный дым окутал поляну.

Светлая блазень взвизгнула вполне себе человеческим голосом, когда он, перелетев через костер мимо Крады, всем телом врезался в нее.

Движения чудища оказались невероятно бесшумными и стремительными. И это никак не складывалось в голове — мощное, с виду грузное тело и полная тишина.

«А если он крался за нами… С каких пор он выслеживал?»

Пришло оцепенение, Крада не могла заставить себя обернуться. Но прекрасно слышала.

Словно кусок мяса плюхнулся на траву, и сразу — глухой топот могучих лап, подминающих опрокинутое на землю существо, которое еще несколько мгновений назад казалось Краде блазенью, но тоже, кажется, не была мороком. За спиной Крады тишину разрезал пронзительный визг, потом захрустели, ломаясь, кости, и влажно чвакнуло что-то, похожее по звуку на месиво плоти.

Кажется, жертва зверя, покоряющего огонь, еще пыталась отползти в сторону. Она уже не могла кричать, а только скулила, сначала истошно, а потом все тише и тише, пока не смолкла совсем. Зверь расправился с фальшивой блазенью, и теперь настала очередь другой жертвы. Крада упала на колени, так как ноги больше не держали ее, и закрыла глаза, ожидая удара когтистой лапы, ломающей хребет, или клыков, вонзающихся в шею. Страх скрутил желудок в морской узел. За спиной, хрипло вякнув, что-то шумно втянуло воздух, словно чудовище принюхивалось, а потом наступила полная тишина.

Сколько Крада стояла на коленях, скованная смертельным ужасом, сложно сказать. Первыми отмерли колени — под чашечками закололо, по лодыжке прошла судорога. Девушка шевельнула онемевшими ногами, тут же застыла, но ничего не произошло. Тогда она открыла глаза и медленно обернулась. Распластанное окровавленное серое нечто лежало неподвижно, вытянув руку. Как ползло, пытаясь спастись, так и застыло. Но больше никого не было.

Только приближались чьи-то торопливые шаги, но — человеческие, не страшные.

— Что здесь случилось? — на костровище выскочил растрепанный Волег, пронзая тьму блестящей сталью меча. — Ты почему стоишь на коленях?

Крада ничего не ответила, смотрела на скорчившееся, растерзанное тело очень худого существа. Кожа его, сухая, как кора ствола, была покрыта струпьями и язвами, между которыми сочился гной соком из пор дерева по весне. Спина, согнутая горбом, впалый как у покойника нос. Но самое жуткое — руки. Очень худые и длинные, они наверняка, встань он, волочились бы по земле.

Когда Крада, разминая затекшие ноги, медленно приблизилось к умирающему, на мгновение, в последней агонии, открылись его глаза — огромные, светящиеся, как у большой кошки. И закрылись. Крада надеялась, что навсегда.

Волег тоже подошел ближе, наставив на существо меч, со смесью отвращения и любопытства разглядывал ночного гостя.

— Кто это? — спросил он.

Теперь Крада смогла ответить:

— Кажется, Ырка. Ну и дура же я. Как так приблазнилась?

— Ты — дура, — согласился Волег — А кто такой Ырка?

— Самоубийца, потянувший за собой на Горынь мост, других людей, — ответила Крада. — Так-то он слабый, его другая нелюдь всегда побивает. Но на людей нападает, чтобы напиться живым теплом, дожить недожитое. Вот же я попалась.