— Я бы услышал, — покачал он головой. — Если это кто-то крупный, он непременно бы себя выдал. Ничего там нет…
Волег вытащил меч и на всякий случай пару раз ткнул в кусты.
— Да, ничего… Что именно ты увидела?
Он раздвинул колючие ветки, осторожно наклонился вперед.
— Ну, глаза такие… Красные.
— Может, ягоды померещились?
Волег наконец-то вылез оттуда, протянул ладонь, на которой краснели несколько крупных ягод поздней переспелой малины. Сладкая…
— Слушай, — сказала она, набивая рот. — Нам где-то остановиться нужно, пока темнота не наступила. Я…
Крада замялась.
— Ногу…
— Я видел, что хромаешь. И как?
— Натерла болотной грязюкой.
— Видно, что ты — темная жрица. Разве у простой сельской девки могут быть такие изнеженные ноги? И сразу почистить — не доля?
Крада разозлилась:
— Сразу не поняла. А кожа у меня тонкая с рождения. И если ты такой находчивый, то как сам-то в яму попал? Она для неразумного зверя рылась и ветками забрасывалась, человеку в нее свалиться, каким тупым нужно быть?
Волег набрал воздуха в грудь для отповеди, да вдруг что-то словно вспомнил. Отвернулся и пробурчал:
— Ищи место…
— Нашла уже, — сказала Крада, немного сожалея, что напала на парня.
Они только-только стали нормально разговаривать, дернуло же ее за язык…
— Во-о-он туда идем, — Крада указала в просвет между деревьями, где светилось дальним голубым круглое блюдце.
Кажется, там река разливалась в небольшое озерце.
* * *
Озерце оказалось неожиданно глубоким, Крада ушла сразу с головой, ступив шаг с берега. И холодным — в преддверье осени на солнце успевали за день прогреться только небольшие лужи. Заходясь от ледяного дыхания прозрачной воды. Крада судорожно оттолкнулась от дна и вылетела на поверхность, отфыркиваясь и хватая ртом воздух. Но это ощущение холода быстро сменилось легкостью во всем теле, которое зазвенело, как пущенная стрела, стало таким же гибким и стремительным. Хотя плавала Крада плохо — по-собачьи, все равно вволю и с удовольствием побарахталась, позволив себя повизжать, так как никого вокруг не было.
Разве что навки, но им девка-то зачем? Они караулят молодых парней, а еще одна соперница за мужское внимание навкам ни к чему. Поэтому и собрались на визг, выталкивали ее из воды, как могли, чтобы не утопла. Только, бестолковые, тянули в разные стороны, отчего Крада кружилась на месте. Никак не могли договориться между собой, куда сбыть потенциальную соперницу.
— Эй, навки, — она бултыхнула пяткой по холодным гибким рукам, хватающим ее за ногу. — Отцепитесь. У меня к вам дело есть.
Щекочущие пальцы исчезли с пятки. Прямо перед Крадой всплыло синеватое лицо с огромными белыми глазами.
— Какое? — спросила навка с любопытством. — Какое такое дело?
Тут край безлюдный, не то, что возле Капи, вот и маются они от скуки. Любому новому предложению рады.
— До берега дотолкайте, там скажу.
Крада легла на спину и в полной мере насладилась покоем и темнеющим небом, пока несколько пар рук плавно, как самое мягкое течение реки, несли ее по воде к берегу.
В окружении выползших следом навок, пожирающих ее любопытными глазами, Крада, не торопясь, накинула исподнюю рубаху, распустила волосы и принялась отжимать. Навки нетерпеливо загудели, тараща возмущенные бельма. С них беспрестанно стекали струи воды, оставляя на траве мокрые лужицы.
— Вот, — наконец сказала Крада, протягивая руку. — Сможете снять, вам будет.
В лучах заходящего солнца на браслете блеснули глаза змея. Навки опять загудели, на этот раз восторженно. Потянули кучу рук к наручи.
И тут же первая, успевшая коснуться, дико завыла, тряся обожженной кистью. Потому что змей вдруг открыл пасть и полыхнул огнем. Остальные, испуганно пятясь, поползли с берега обратно в озеро. Крада изумленно потирала запястье у браслета. Она явно видела всполох огня, и воющая от боли навка точно не притворялась, но сама Крада совершенно ничего не почувствовала.
— Эй, — кричала она вслед покидающим берег навкам. — Хоть попробуйте. Такое богатство даром не достается…
Этот браслет нравился ей все меньше и меньше.
Крада вернулась к месту стоянки и увидела, что пока наслаждалась ледяным купанием, Волег успел разжечь костер и поставить на него котелок. От котелка поднимался душистый травяной пар, а на тряпице парень разложил немудреные припасы.
Солнце совсем скоро село, и ужинали они уже в таинственных отблесках огня. Поляна ужалась до освещенного круга, из которого звёздочками летели в небо искры. Ночь наступала довольно теплая. Где-то в стороне черным провалом поблескивало озеро в свете новорожденных, еще совсем свежих звезд. Ветерок, пляшущий в паре то с одним, то с другим языком пламени, был нежен и деликатен.
Крада, дожевав чуть подветренную за день краюшку хлеба с остро пахнущим козой сыром, стряхнула крошки с куртки. Волег задумчиво смотрел в костер.
— Эй, — тихонько позвала. — А у вас там, на границе, леса совсем мертвые стоят? Мне батюшка рассказывал…
— Не мели ерунды, — он хмурился, но сейчас казалось, что больше по привычке, а не злится на самом деле. — Там зверья полно, и птицы всякой. Просто нелюди нет.
— А как вы определили — кто нелюдь, а кто зверь? — не понимала Крада.
— Ты о чем? — вскинулся Волег. — Это же ясно…
— Вообще не ясно, — покачала она головой. — Вот, скажем, вовкучел. Он же то волк, то человек. Вы их по какой статье провели?
— Ну… — кажется, Волег растерялся. — Если превращается, то — нелюдь. Нет у нас этих ваших… вовкучелов. Нет и все.
— Значит, который превращается? — Крада опасно прищурилась, — А зайца, который то серый, то белый, можно нелюдем назвать?
— Да нет же, — с досадой крякнул парень. — Ты издеваешься? Всякому понятно, что заяц — зверь. Он просто шкуру меняет.
— А мне непонятно! Вовкучел тоже шкуру меняет. Ты бог что ли? Рассуждаешь, кому можно в живе быть, а кого извести на корню…
Костер зашипел, словно соглашался с Крадой.
— Заяц не нападает на человека, — Волег не собирался отступать. — От него нет опасности.
— Вовкучела если нормально кормить и по человечески относиться, то тоже нет опасности.
— Заяц — не зло, — буркнул опять Волег. — А нечисть — изначальное зло. Вот и все. Просто чувствуется.
Крада покачала головой:
— Это как болезнь. Человек тоже может болеть злом. И даже заражать других… А вообще-то наша человеческая явь — только очень небольшая часть огромного мира. Многих огромных миров. А если все немногое, что связано с ними, уничтожить, то закроешь себя в его пределах, никогда не увидишь ничего нового.
Крада собиралась еще что-то сказать, но вздрогнула и резко замолчала. Недалеко от костра, в кустах, наполовину поглощенных тьмой, мелькнуло что-то большое, темное, полыхнули горящие красным глаза. И исчезли.
— Что за… — парень привстал.
— Теперь ты видел?
— Тихо! — Волег потянулся к мечу.
Тоже заметил, ей не показалось…
— Может, это те твои… навки?
— Нет, — Крада покачала головой, вспоминая происшествие на берегу. — Я уверена, они к нам теперь и близко не подойдут.
Она с досадой посмотрела на браслет, тускло и глубоко бликующий отражением пламени.
Волег направился к кустам, где мгновение назад горели глаза.
— Сиди здесь, — приказал хмуро. — От костра не отходи. Звери огня боятся.
И исчез, только шагнув из круга, четко очерченного костром. Сразу стало как-то неуютно. Шелестел ветер по траве и в кронах, трещало пламя, рассыпая в темноту мелкие искры, да иногда что-то срывалось и падало с глухим стуком где-то в ставшей чужой и страшной чаще. Краде очень захотелось услышать человеческий голос, и она принялась потихоньку себе под нос мурлыкать прибаутку, которую вместо колыбельной наговаривал батюшка. Петь он не умел, просто складывал в лад все слова, что приходили на ум.
Десять маленьких мышат
