Броуди был самым сексуальным мужчиной из всех, кого я когда-либо видела. Каждая клеточка моего тела кричала: «Я хочу его!» С тех пор я избегаю его как чумы.

— Без участия языка это не считается поцелуем. К тому же ты не понимаешь, что со мной делать. — Я хотела произнести это игриво, но в моем голосе прозвучала явная настойчивость, почти вызов.

Потрясающе. Даже мой голос возбуждается от этого парня.

Броуди придвигается ближе, и я чувствую запах его геля для душа и свежий аромат его кожи. Он наклоняется и шепчет мне на ухо: — Я точно понимаю, что с тобой делать, Грейс. И ты это знаешь. Так что, когда ты наиграешься со своим очередным одноразовым мальчиком и наберешься смелости дать мне шанс, ты знаешь, где меня найти.

Затем он разворачивается и уходит, оставив меня смущенной и взволнованной, с бешено колотящимся сердцем и дрожащими руками, охваченной мучительным желанием того, чего, как я знаю, у меня никогда не будет.

Судьба не благоволит таким девушкам, как я.

Грейс

Час спустя, как раз в тот момент, когда Томас собирается узнать, как продвигаются роды Хлои, из-за угла в коридоре появляются Эй Джей и мать Хлои. Она держит его под руку и осторожно ведет, тихо и мрачно наставляя.

На щеках Эй Джея блестят слезы.

У меня внутри все сжимается. Все замолкают. Кенджи, сидящий рядом со мной, в ужасе хватает меня за руку. Моментально настроение в комнате меняется от радостного до пугающего.

Если Эй Джей Эдвардс – крутой и опасный мужчина – плачет, это может означать только одно.

Беда.

Кэт вскакивает с кресла, стоящего с другой стороны от меня, и кричит: — Эй Джей?

Он делает долгий прерывистый вдох. Его губы шевелятся, но не издают ни звука.

Элизабет гладит его по руке и тихо говорит: — Все в порядке, милый. Расскажи им.

Все встают. Никто не издает ни звука, кроме Томаса, который делает несколько шагов вперед и с трудом выговаривает: — Что? Что случилось?

Эй Джей издает ужасный сдавленный звук. Он проводит тыльной стороной ладони по глазам. Затем глубоко вздыхает и кричит во весь голос: — ЭТО ДЕВОЧКА!

На мгновение наступает гробовая тишина.

Потом мы все начинаем кричать и бросаемся к нему, все говорят одновременно.

Я обнимаю здоровенные плечи Эй Джея. Слышу грубоватые поздравления ребят, радостные возгласы Кэт, облегченные ругательства Томаса. Крик Кенджи звучит как сирена воздушной тревоги. Мы – большой клубок смеха и слез – обнимаемся, прижимаемся друг к другу, прыгаем и толкаемся, устраиваем сцену, но никому до этого нет дела.

У Хлои и Эй Джея родилась маленькая девочка.

Впервые на моей памяти я начинаю плакать.

— Поздравляю, здоровяк, — шепчу я, уткнувшись мокрым лицом в плечо Эй Джея. — Ты стал папой.

Эй Джей рыдает, как младенец, и прижимается ко мне лбом. Он плачет так сильно, что все его тело сотрясается.

— Я п-папочка, — хрипло повторяет он и снова начинает рыдать.

Я смеюсь сквозь слезы. Счастье разливается по моей груди, оно такое горячее и сильное, что кажется, будто вот-вот разорвет меня на части.

— Надеюсь, мы вас не слишком напугали! — говорит Элизабет. — Эй Джей хотел сам вам все рассказать, так что мне пришлось дать ему время прийти в себя. — Она смотрит на него с сияющей гордостью. — Он был опорой для Хлои в родильном зале, но как только доктор передал ему ребенка… ну, в общем, Эй Джей не смог сдержаться.

Он снова всхлипывает.

Я никогда не видела ничего более милого.

— Как Хлоя? — спрашиваю я.

— Идеально, — отвечает Элизабет. — Ее врач сказал, что никогда не видел таких быстрых и легких первых родов. Она тужилась всего семнадцать минут! И уже кормит грудью Эбигейл. Лучше и быть не могло.

Эй Джей энергично кивает, сглатывая и икая.

— Эбигейл Александра Элизабет Эдвардс, — дрожащим голосом шепчет Кэт.

Это имя выбрали Хлоя и Эй Джей для своей дочери. Чтобы почтить память матери Эй Джея и в честь матери Хлои, они дали дочери два вторых имени. Я смотрю в полные слез глаза Кэт и протягиваю ей руку. Мы крепко сжимаем друг друга и улыбаемся.

— Когда мы увидим нашу малышку? — всхлипывает Кенджи.

Его лицо покрыто пятнами. На щеках следы туши. Одна из накладных ресниц свисает набок. Если бы он знал, как сейчас выглядит, то упал бы в обморок.

— К Хлое можно будет зайти, как только она будет готова. Через несколько минут ее переведут из родильного отделение. Я знаю, что она захочет сразу же вас увидеть. — Элизабет переводит взгляд на меня. — Она очень хотела, чтобы вы, девочки, были с ней во время родов, но по правилам больницы в родильной палате могут находиться максимум два человека.

— Мы знаем.

Я провожу пальцами под глазами. Из-за моего плеча появляется салфетка. Я оборачиваюсь. Броуди подмигивает мне и молча машет салфеткой.

— Спасибо. — Я беру ее, вытираю лицо, пытаюсь не проникнуться к нему еще большей симпатией за то, что он такой милый и заботливый, но у меня ничего не выходит, и я решаю, что мне нужно еще выпить, потому что этот день слишком эмоциональный, чтобы переживать его трезвой.

— Томас, — говорю я, поворачиваясь к нему. — В мини-баре есть шампанское?

— Ты спрашиваешь есть ли шампанское? — усмехается он, расправляя плечи и выпячивая подбородок. — С таким же успехом можно спросить, есть ли у Папы Римского забавные шляпы!

Он поднимает руку, словно генерал, отдающий приказ своим войскам.

— Прошу за мной! — громко говорит он.

Словно обезумевшая орда варваров, мы несемся по коридору больницы, улюлюкая, вопя и пугая до смерти ничего не подозревающих медсестер и врачей.

Существо, закутанное в розовое одеяльце, которое я держу на руках, смотрит на меня затуманенным взглядом, приоткрыв рот, словно человек, проснувшийся после бурной ночи. Оно такое удивительно красивое, что я могу лишь молча любоваться им.

Ей, — мысленно поправляю себя. Я смотрю на нее, на малышку Эбигейл, и мне кажется, что все, что я знала о жизни, – полная чушь.

Сегодня у меня произошло два важных события: я плакала и влюбилась.

В ребенка, конечно же.

Не успеете оглянуться, как я буду ходить в спортивных штанах по улице и подбирать бродячих кошек.

— Она такая идеальная, — шепчу я, любуясь крошечными ручками, обхватившими мой большой палец. У нее глаза отца – золотисто-янтарные, цвета хорошего виски, – но во всем остальном она вылитая Хлоя: от пухлых губ до длинных изящных рук и тонких светлых локонов на макушке, нежных, как пух цыпленка.

Что ж, кое-что еще она унаследовала от отца.

Девочка огромного роста для новорожденного младенца.

— Из этого ребенка выйдет спортсмен, — размышляет Барни, глядя на Эбби поверх моего плеча. — Может, пловчиха. Или волейболистка.

— Или звезда баскетбола, — вмешивается Нико. — Какой, говоришь, у нее рост?

Он смотрит на Хлою. Она лежит на больничной койке, подложив под спину кучу подушек, и мечтательно улыбается. Она сияет и выглядит великолепно, как и не подобает человеку, только что пропустившему через родовые пути младенца весом четыре килограмма и двести грамм.

Она говорит: — Кажется, около полукилометра.

Эй Джей, наконец-то успокоившись, сидит в кресле рядом с кроватью Хлои и посмеивается.

— Шестьдесят один сантиметр, — говорит он.

Нико первый оправляется от шока: — О боже, братан!

Мы все в ужасе и восхищении одновременно смотрим на Хлою.

— Вам станет еще хуже, — говорит она, — когда я скажу, что у меня были слишком раскрыта шейка матки, чтобы сделать эпидуральную анестезию. Я родила без обезболивания.