— Давайте просто успокоимся и поговорим, — предлагает Барни. Он говорит тем же рациональным, отстраненным тоном, каким я разговариваю с пациентами, которые не могут совладать с эмоциями. Это окончательно лишает меня рассудка.

Я резко оборачиваюсь к нему.

— Ты тоже знал! Да? ЗНАЛ!

— Это не то, что ты думаешь, — говорит Барни, по-прежнему протягивая ко мне руки. Его голос звучит спокойно, но я вижу в его глазах другое. Темные, тайные мысли, которые разбивают мне сердце.

— Меня от вас тошнит. От вас обоих! — меня трясет, я отступаю на шаг, борясь с тошнотой.

Нико, удерживая Кэт за руку, чтобы та не бросилась ко мне через всю комнату, рычит: — Барни, какого черта?

Мой голос дрожит так же сильно, как и все остальное тело, когда я говорю: — Расскажи ему, Барни. Расскажи, как вы оба мне лгали. Расскажи, как вы воспользовались мной. Расскажи, как ты мог защитить меня от него, но не сделал этого.

От слова «защитить» он морщится. Его голос становится громче.

— Это не так! Просто послушай меня…

— Да пошел ты. — Слова вылетают из меня с такой силой, что я сама себя пугаюсь. Барни отшатывается, словно я ударила его по лицу. Я снова перевожу взгляд на Броуди, бледного как полотно, застывшего у стойки. — И ты тоже пошел к черту, — шепчу я срывающимся голосом. — Ты чудовище. Убийца!

Кэт, Хлоя и Кенджи ахают.

Нико и Эй Джей в унисон восклицают: — Что?

Броуди рыдает и опускается на колени.

Магда стоит в другом конце комнаты и смотрит на меня. Ее взгляд не отрывается от моего.

«В детстве он был диким», — сказала она. — «Я боялась, что из него вырастет плохой человек».

Она тоже знала. Все знали, кроме меня.

Слезы наворачиваются на глаза и стекают по щекам. Я разворачиваюсь и убегаю.

Я еду слишком быстро, но мне все равно. Я хочу как можно скорее уехать из этого дома. Не могу больше находиться рядом с ним. Мне нужно уехать из города, из округа, может быть, даже из штата.

— Я могла бы переехать во Францию, — шепчу я, не обращая внимания на слезы, стекающие по щекам. Из-за дождя и слез мне плохо видно дорогу через лобовое стекло, но и это меня не волнует. — У меня достаточно денег. Я могла бы сегодня сесть в самолет и больше не возвращаться. Могла бы начать все сначала. Снова.

Я смеюсь. Даже для меня самой мой смех звучит безумно.

Я на взводе. Машина входит в поворот, я бью по рулю и кричу на себя.

— Возьми себя в руки! Ты лев! Ты тигр!

Ты дура, которая влюбилась в человека, разрушившего твою жизнь.

С моих губ срывается всхлип. Я зажимаю рот кулаком, чтобы заглушить его.

Позади на шоссе появляются фары. Они отражаются в зеркале заднего вида и на мгновение ослепляют меня. Я щурюсь и прикрываю глаза рукой. Машина подпрыгивает на неровном участке дороги, и я резко поворачиваю руль, чтобы выровнять ее.

Фары позади меня мигают. Машина подъезжает ближе, и фары мигают снова.

Это «Тесла» Броуди.

Сердце бешено колотится, я жму на газ. Мой «Лексус» с ревом срывается с места. На этом участке шоссе Пасифик-Коуст, где дома огромные и стоят далеко друг от друга, машин немного, но как только я въеду в центральную часть города, будет не протолкнуться. Я должна оторваться от него до этого.

Я больше никогда не хочу видеть этого ублюдка.

И вдруг – откуда ни возьмись – посреди дороги появляется собака. Большая белая собака стоит неподвижно и смотрит на меня испуганными глазами, пока я несусь прямо на нее.

Инстинкт берет верх.

Я резко жму на тормоза. Они блокируются. На мокром асфальте шины теряют сцепление с дорогой. Машину заносит. Я резко выворачиваю руль в противоположную сторону, отчаянно пытаясь выровнять машину, но она не слушается. Я несусь по темному дождливому шоссе, вцепившись в руль, сердце колотится как бешеное, а в горле застрял крик ужаса.

Собака убегает и исчезает из виду.

Сквозь лобовое стекло проступает край шоссе, он приближается. За ним не видно ничего, кроме черноты, бушующего океана и дождя.

Обрыв.

Я пролетаю прямо над ним и оказываюсь в ночи.

Мой крик ужаса вырывается наружу и эхом разносится вокруг, словно финальный реквием, пока я падаю.

Грейс

— Выше, папочка! Выше!

Отец смеется, стоя по одну сторону от металлических качелей на нашей неровной лужайке.

— Ты взлетишь слишком высоко, кроха! Скоро ты коснешься солнца!

Но когда качели опускаются, а потом снова взмывают вверх, он кладет обе руки мне на спину и подталкивает меня, как всегда, когда я его об этом прошу.

Я кричу от восторга, вытянув перед собой босые ноги, мои длинные волосы развеваются. Солнце светит так ярко. Небо такое голубое. Нет ничего, что я любила бы больше, чем ощущение полета и уверенные руки отца на моей спине.

— Ужин готов! — кричит мама из открытого кухонного окна.

Широко улыбаясь, она машет нам рукой, стоя в проеме между желтыми занавесками в цветочек. Папа говорит, что я унаследовала от нее свою красивую улыбку. И рыжие волосы тоже.

— Сейчас будем, милая! — кричит папа в ответ.

Когда качели снова опускаются, я умоляю: — Еще разок, папочка! Еще разок!

Он смеется.

— Ты же слышала маму, кроха.

Но потом он обхватывает меня руками за спину и толкает настолько сильно, что я взлетаю так высоко, что, кажется, вот-вот коснусь солнца.

Холод.

Электронный писк.

Запах антисептика, от которого щиплет в носу.

Боже, как же я ненавижу этот запах.

Не холод и не писк, а именно запах наконец заставляет меня открыть глаза, хотя мне хочется вечно лежать здесь, в этой непроглядной тьме. Я должна выяснить, чем вызван этот кислотный запах, и избавиться от него.

В поле зрения появляется комната. Белые стены, пол, выложенный белой плиткой, и бледно-голубая занавеска, свисающая с потолка на металлическом карнизе с кольцами. На стене напротив меня висит телевизор с плоским экраном. Веки у меня тяжелые, такие тяжелые, что невозможно держать их открытыми больше секунды, поэтому я позволяю им закрыться под действием силы тяжести.

Через некоторое время кто-то произносит: — Мисс Стэнтон? Мисс Стэнтон, вы меня слышите?

Огромным усилием воли я заставляю разлепить веки. Надо мной склоняется пожилая женщина и смотрит на меня добрыми карими глазами. Она крупная, в розовом медицинском халате, ее волосы цвета соли с перцем собраны в неопрятный пучок. На шее висит золотой крест на цепочке, поблескивающий на свету.

У меня странное ощущение дежавю, как будто я уже была здесь, вот здесь, лежала на спине в незнакомой комнате, а надо мной склонилась та же женщина и смотрела на меня с сочувствием.

— Мисс Стэнтон, вы в больнице. Вы попали в аварию. Вы меня слышите?

Авария. Я попала в аварию.

Эта мысль слегка тревожит, но у меня пока нет сил по-настоящему испугаться. Пока достаточно того, что мне не больно. По крайней мере, это хорошая новость. Меня успокаивает отсутствие ощущений в теле.

Теперь, когда я об этом думаю, единственное, что болит, – это голова. Во рту пересохло, и я шепчу: — Воды.

Медсестра кивает, на мгновение исчезает из поля моего зрения, а затем возвращается с маленьким белым стаканчиком с гибкой соломинкой. Она помогает мне пить через соломинку, придерживая меня за шею.

— Я позову врача, — говорит она, когда я заканчиваю пить. — Он будет рад, что вы наконец пришли в себя.

Наконец? — думаю я, снова погружаясь в полусонное состояние.