— Вообще-то, сейчас я близок к этому.

Я закатываю глаза.

— Я серьезно, Барни. Мне нужен совет.

Он молча смотрит на меня, а затем подходит ближе, и мы стоим плечом к плечу, глядя на вечеринку из-за густых зарослей алой бугенвиллеи, свисающих со стены. Он говорит тихо, так что я едва слышу его сквозь музыку, смех и разговоры: — Однажды.

В этом слове я слышу океан боли. Я знаю, что бы там ни случилось, ничего хорошего в этом нет.

— Значит, ты не стал бы рекомендовать поддаваться этому чувству.

Он удивленно смотрит на меня.

— Конечно стал бы.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Но… может, я ошибаюсь, но, мне показалось, все закончилось не очень хорошо.

Барни сглатывает. Затем сжав зубы говорит: — Да. Она умерла.

— О Боже, Барни, — выдыхаю я, опустошенная. — Мне так жаль. Я такая идиотка. Прошу прощения, что заговорила об этом…

— Ты не могла знать. И не извиняйся. Я не жалею об этом. Ни на минуту. До того, как она умерла, я была счастливее, чем когда-либо в своей жизни.

Я ошеломленно смотрю на него, охваченная противоречивыми эмоциями.

— А теперь?

Он смотрит вдаль. Его профиль красив и невероятно печален. Барни тихо произносит: — А теперь у меня остались прекрасные воспоминания. Я все еще думаю, что мне повезло. — Он медленно вдыхает, выдыхает и на мгновение закрывает глаза. — И я стал лучше, потому что любил ее.

Эти слова убивают меня. Я вот-вот умру прямо здесь, на этом идеальном клочке газона, и им придется уносить мой труп на носилках.

Барни смотрит на меня, замечает выражение моего лица и вздыхает.

— Любовь – это не то, что ты выбираешь, Ангелочек. Она сама выбирает тебя. И даже если любовь длится недолго, она того стоит. Даже если она закончится плачевно, она того стоит. Даже если это разобьет тебе сердце и превратит в кровавое месиво, любовь того стоит.

Мой голос дрожит, когда я спрашиваю: — Почему?

Он пожимает плечами и слегка улыбается.

— Потому что это любовь. Любовь – единственное, что действительно имеет значение в этой жизни. Любовь – это все.

Я стону и закрываю лицо руками.

— Эй, — Барни обнимает меня и прижимает к себе. Это не романтический жест, а дружеский, и я благодарна ему за поддержку. Он тихо спрашивает: — В кого ты пытаешься не влюбиться, Ангелочек?

Затем – потому что жизнь решила, что будет весело пнуть меня, когда я лежу на земле, – позади нас раздается напряженный голос Броуди.

— Грейс.

Мы с Барни отстраняемся друг от друга.

Броуди сменил шорты и футболку, в которых был раньше, на черную рубашку на пуговицах и обтягивающие черные джинсы. Рукава рубашки закатаны, а сама она расстегнута до середины груди, обнажая замысловатую татуировку – ангельские крылья и что-то написанное, что я не могу разобрать, потому что свет падает на него сзади.

Броуди смотрит на меня, потом переводит взгляд на Барни, потом снова на меня. Я не могу понять, куда смотрит Барни, потому что слишком потрясена выражением лица Броуди, в котором смешались ужас и отчаяние с примесью горькой ревности.

— Я просто хотел сообщить, — говорит Броуди, — что мы собираемся отыграть сет, ты хочешь посмотреть выступление… — Он снова смотрит на Барни. У него дергается мышца на челюсти. — Или нет?

— Да! — выпаливаю я. — Я хочу!

Они оба смотрят на меня. Никто ничего не говорит. Жар поднимается от шеи к лицу.

Не сводя глаз с Броуди, я добавляю более сдержанно: — То есть я бы с удовольствием. Да. Спасибо, что спросил.

Барни чешет затылок.

— Мне кажется Нико машет мне, — говорит он, затем разворачивается и резко уходит.

Броуди скрещивает руки на груди, проводит рукой по волосам, потирает лицо и стонет.

Ты лев. Ты тигр. Тебе дана эта жизнь, потому что ты достаточно сильна, чтобы прожить ее.

Я собираю всю свою смелость и решаюсь прыгнуть с обрыва, который прямо передо мной.

Тихим голосом я говорю: — Дело не в Барни. И не в Маркусе. И не в ком-то другом. Дело в тебе.

Броуди резко поднимает голову. Он смотрит на меня, приоткрыв рот, напряженный, с горящими от желания прекрасными зелеными глазами.

Я делаю глубокий вдох и говорю: — Ты был прав, когда сказал, что я боюсь. Я прыгала с парашютом, летала на дельтаплане, занималась банджи-джампингом и поднималась на самую высокую вершину гребаной горы Килиманджаро во время ледяного шторма с гидом по имени Рустер, который был пьян как сапожник, но никогда еще я не боялась так сильно, как того, что чувствую к тебе.

Слова уже слетели с моих губ. Их не вернуть обратно. Назад дороги нет, поэтому я продолжаю.

— Я не готова начинать… что бы это ни было. Я не пытаюсь заигрывать с тобой, не вожу тебя за нос и не посылаю противоречивые сигналы. Это платье было дурацкой идеей, но оно честное. Я хочу тебя и не хочу одновременно. Я не хочу хотеть тебя так сильно, как хочу сейчас. Но больше всего я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Я не хочу, чтобы пострадал ты.

Я сглатываю ком в горле.

— Я не вынесу, если причиню тебе боль.

Тело Броуди напряжено до предела, он буквально вибрирует от напряжения. Он подходит ко мне ближе. Его ноздри раздуваются. Глаза горят. Дыхание сбивается. Его голос звучит грубо.

— Спасибо за честность. Я знаю, тебе было нелегко это произнести. А теперь я собираюсь сказать, что я большой мальчик и могу сам принимать решения.

Я вздыхаю.

— Броуди…

— Нет, Грейс, — тихо и настойчиво шепчет он, сокращая расстояние между нами. — Мне все равно. Мне все равно, если у нас будет только одна потрясающая ночь и ты завтра ни черта не вспомнишь, потому что я буду помнить. — Он хватает меня за руку и прижимает к себе. — И я знаю, что оно того стоит.

Затем Броуди прижимается своими губами к моим.

Со мной происходит все то же, что и в первый раз, и даже больше, потому что теперь между нами все открыто, мое сердце обнажено и хрупко, как голый младенец, брошенный на снег. Броуди обхватывает мою голову и целует с такой страстью, что у меня кружится голова, и я задыхаюсь от его поцелуев.

Я в огне.

Я огонь.

А он – топливо, от которого я горю.

— Черт, — шепчет Броуди, прижимаясь губами к моим губам. — Черт, Грейс. Скажи, что ты тоже это чувствуешь.

Я могу лишь тихо постанывать и прижиматься к нему. Он снова целует меня. И как раз в тот момент, когда я думаю, что мои колени вот-вот подогнутся, Броуди отстраняется. Он улыбается мне, его щеки пылают.

— Ты поднималась на Килиманджаро?

— Я в некотором роде адреналиновая наркоманка, — смущенно признаюсь я. Его улыбка становится шире.

— Хорошо, — хрипло произносит Броуди. — Потому что у меня такое чувство, что нас ждет чертовски безумная поездка.

Грейс

Рок-н-ролл. Тот, кто придумал эту фразу, был чертовски гениален. Я стою в тридцати сантиметрах от импровизированной сцены на заднем дворе у Броуди и с открытым ртом смотрю, как Нико ведет группу к четвертой песне.

Даже без Эй Джея на перкуссии они звучат потрясающе – в основном потому, что Маркус играет на ударной установке как сумасшедший.

Он не шутил, когда говорил, что у него хорошо получается. У него не просто хорошо получается. Он великолепен. И он знает все песни «Бэд Хэбит».

Забавно, сколько разговоров мы пропустили, потому что были слишком заняты сексом.

Музыка оглушительно громкая. Все вокруг прыгают и кричат. Кэт стоит рядом со мной и хохочет как сумасшедшая, подпевая своим ужасным голосом. С другой стороны от меня три поросенка Маркуса трясут своими причиндалами изо всех сил. Позади меня несколько сотен друзей Броуди. Ночной воздух свежий, соленый океанский бриз бодрит, а энергия толпы невероятна. Я буквально чувствую, как земля уходит из-под ног.

Ого. Земля реально уходит из-под ног!

Я натыкаюсь на Кэт, она натыкается на парня рядом с ней, и мы все, как кегли в боулинге, заваливаемся на бок, пошатываясь и пытаясь удержаться на ногах. К счастью, вокруг так много людей, что в конце концов нас оттесняют обратно в толпу. Только я продолжаю раскачиваться, как одна из тех кукол в форме яиц, и фыркаю от смеха, пока небо не наклоняется набок и все звезды не соскальзывают с края.