Броуди, слушая мое прерывистое дыхание, тихо предупреждает: — Не заставляй меня снова просить тебя рассказать, что ты видишь.

— Я такая мокрая, что все блестит от влаги. Мои половые губы пухлые, розовые и очень…

— Очень какие, детка?

— Чувственные? Провокационные? Не знаю, как правильно сказать. Они просто выглядят…

— Так, будто их нужно трахнуть, — шипит Броуди.

— О… — едва слышно выдыхаю я, пораженная внезапным, неистовым желанием почувствовать его внутри себя, ощутить, как его член, губы и руки овладевают мной, подчиняют меня своей воле.

— Погладь свой клитор, Грейс. Зажми его между пальцами и поглаживай.

Мои пальцы скользят по влажному телу. Я сжимаю клитор, как он и велел, и стону от удовольствия. Мои бедра начинают двигаться в такт движениям пальцев.

— Быстрее, — говорит Броуди напряженным и страстным голосом.

— Да, — шепчу я, глядя на себя в зеркало. — О боже, Броуди. Я такая мокрая. Все мои соки на руке, на внутренней стороне бедер, текут к заднице.

В трубке раздается раздраженное рычание.

— Мой член прямо сейчас так и пульсирует от желания. Я стою в конференц-зале со стеклянными окнами посреди офиса звукозаписывающей компании и вот-вот достану свой член и кончу на этот большой полированный дубовый стол. Черт, Грейс. Черт.

Я, задыхаясь, говорю: — Мои мышцы напряжены. Мои бедра раскачиваются взад-вперед. Моя грудь подпрыгивает от этого. Я двигаю рукой и мечтаю, чтобы это был ты, и о-о-о…

— Кончи для меня, Грейс, — хрипло приказывает Броуди.

И я тут же подчиняюсь.

Меня накрывает с такой силой, что я сначала не могу издать ни звука. Спина выгибается. Глаза закрываются. Голова ударяется о подголовник. Пальцы на ногах в слишком больших туфлях Хлои поджимаются.

Сначала напрягается все тело, каждая мышца работает на пределе. Затем начинаются сокращения, волны пульсации, которые яростно распространяются от моего центра. Они сотрясают мое тело, раз за разом. Я засовываю в себя пальцы, отчаянно желая, чтобы меня наполнили, и кричу.

Броуди шепчет мне на ухо: — Да, детка, кончи для меня. Боже, ты такая красивая, ты просто мечта, моя великолепная девочка. Кончи – кончи!

Я всхлипываю, кончая от собственных пальцев, отдаваясь сильному, ритмичному сокращению и расслаблению внутренних мышц, отдаваясь ощущениям, удовольствию, ему.

Я потеряна и напугана, доведенная до оргазма простой магией слов Броуди, которые он шептал мне на ухо. Вот этого-то я и старалась избегать. Этой потери границ. Этого открытия ворот.

Эта любовная чепуха, которая губит больше жизней, чем спасает, неожиданно захватила и меня. Я тигр! Я лев! Я самый большой скептик из всех!

Тяжело дыша, обливаясь по́том и беспомощно дрожа, я открываю глаза и снова смотрю на себя в зеркало.

Я в ужасном состоянии. В ужасном состоянии от удовольствия.

Когда Броуди просит меня рассказать, что я вижу, я не могу ответить.

Нет слов, чтобы описать, что чувствует женщина, когда все ее страхи начинают сбываться.

Броуди

После разговора с Грейс у меня еще час совещаний с руководством моего лейбла, но я могу думать только о ней.

Потому что я не смогу сдержать обещание, что мы останемся друзьями на весь следующий месяц?

Каждый раз, когда она прикасается ко мне, я теряю самообладание. А иногда ей даже не нужно прикасаться, одного ее голоса бывает достаточно. Никакая сила воли в мире не спасла бы меня от этого безрассудного желания обладать ею.

Ненавижу себя за то, что я такой гребаный эгоист. Ее жизнь в руинах, у нее нет ничего, кроме машины и одежды, и все, о чем я могу думать, – это раздеть ее.

Я придурок. Придурок без самоконтроля, худший из всех.

И я, после того как в тот день по дороге в больницу увидел священника, был уверен, что поступаю правильно. Что я могу творить добро. Что, сделав что-то хорошее для нее, я смогу искупить свою вину за то, что так плохо поступил в прошлом.

По дороге из Голливуда в Малибу я строго отчитываю себя. Как обычно, пробки жуткие, так что разговор затягивается. Я заезжаю за подарком для Грейс и возвращаюсь домой, когда уже темнеет.

Ее еще нет. Меня не удивляет, что я так разочарован.

Магда удивленно поднимает бровь, когда я вхожу, но я слишком погружен в свои мысли, чтобы обращать на это внимание. Я наливаю себе виски, выхожу в патио на заднем дворе и, потягивая напиток, смотрю на океан, слушая, как мой демон мрачно посмеивается у меня за спиной.

Грейс

Двадцать минут. Именно столько времени у меня ушло на то, чтобы подать заявление в страховую компанию о потере всего, что у меня было. Маникюр в салоне занимает больше времени.

К счастью, я вела очень подробные записи обо всех своих вещах, вплоть до фотографий, чеков о покупке и письменных оценок стоимости каждого украшения из моей коллекции, сделанных моим ювелиром. Я, конечно, не Элизабет Тейлор¹⁹, но у меня тоже были красивые вещи.

То, что я почти так же сильно скорблю по своей утраченной коллекции вибраторов, многое говорит обо мне.

Так странно ехать в Малибу, а не в Сенчури-Сити, когда я направляюсь «домой». Я мысленно заключаю это слово в кавычки, потому что не хочу думать о доме Броуди как о чем-то большем, чем временное пристанище. Это все равно что ставить телегу впереди лошади. Даже после трехчасового шопинга в поисках новой одежды я все еще под впечатлением от нашего сегодняшнего телефонного разговора. У меня до сих пор такое чувство, будто я хожу без кожи.

Если раньше я думала, что мне конец, то теперь с меня полностью сняли броню. Я просто комок оголенных нервов, чувствующий все слишком сильно.

Я проезжаю мимо отеля на шоссе Пасифик-Коуст и чуть не сворачиваю туда, но в последнюю секунду убеждаю себя не быть такой трусихой. Еще несколько ночей у Броуди, пока я не найду себе жилье, меня не убьют. А он заслуживает того, чтобы я хотя бы держала его в курсе своих планов.

Не то чтобы у меня были какие-то конкретные планы, но меня охватывает паника от осознания того, что я должна что-то предпринять, чтобы обезопасить себя.

Как люди могут вот так ходить по улицам, такие мягкие и открытые, воспринимающие все в ярких красках, в таком оглушительном объеме? Я чувствую себя… обнаженной, как яйцо, очищенное от скорлупы.

Когда я впервые выпрыгнула из самолета с высоты 6000 метров, у меня было точно такое же ощущение, только на этот раз на мне нет парашюта.

Примерно в полутора километрах от дома Броуди на шоссе Пасифик-Коуст у меня зазвонил телефон. Я отвечаю, нажав на кнопку громкой связи на руле.

— Грейс Стэнтон на связи.

По машине разносится глубокий баритон.

— Грейс.

— Маркус! Как дела? Еще не устал от трех поросят?

— Я только что увидел новости.

Он имеет в виду новости о моем доме. Об этом писали во всех местных газетах и рассказывали по новостям. В его голосе слышится беспокойство, когда он спрашивает: — С тобой все в порядке?

Я думаю, что ответить.

— Я справляюсь. Это не конец света. — Я слабо усмехаюсь. — Честно говоря, бывший любовник, с которым я дружу, но не трахаюсь, проблема не в том, что моя квартира взорвалась.

После паузы он понимающе вздыхает.

— Проблема в том, что ты считаешь свое сердце неприкосновенным.

Я широко раскрываю глаза.

— Ты пугающий, знаешь ли. Серьезно, как ты вообще понял, что я говорю о Броуди?

— Не хочу показаться грубым, но я провел много времени внутри тебя, Грейс. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь.

Я вздыхаю.

— Боже, ты говоришь так, будто я – автобусная станция.

Он усмехается.

— По крайней мере, ты – элитная автобусная станция. Я провел остаток выходных на автовокзале Грейхаунд в трущобах.