— Я же говорила тебе, чтобы ты держался подальше от этой косоглазой блондинки.

— Ну, мужчина не может каждый вечер есть филе-миньон. Время от времени жирный бургер из уличного фургончика – то, что надо.

Я не могу сдержать смех.

— То есть за десять секунд телефонного разговора мы перешли от сравнения вагин к общественному транспорту и куску мяса. Не знаю, насколько низко мы можем опуститься в этом разговоре. Если ты пошутишь про говяжьи шторы²⁰, я с тобой больше никогда не заговорю.

— О, — говорит Маркус с интересом. — Ты собиралась снова со мной поговорить? Несмотря на то, что выбросила меня в мусорное ведро, как вчерашнюю газету?

Я закатываю глаза.

— Ты, наверное, такой злой, потому что блондинка украла твой кошелек, да?

— Я просто беспокоюсь за тебя, — отвечает он. — Я знаю, что ты терпеть не можешь, когда все выходит из-под контроля, а с учетом твоего нового парня и того, что у тебя взорвалась квартира, я думаю, ты сейчас на пределе.

Маркус очень проницательный. Значит, я, возможно, была не такой уж непоколебимой и неприступной, как мне казалось. Если он так хорошо меня знает, может быть, он поможет мне взять себя в руки, взглянуть на ситуацию под другим углом.

— Ты же мужчина, верно? — спрашиваю я.

Маркус недоверчиво и обиженно фыркает. Я представляю, как он сидит за столом, смотрит на телефон и гадает, что за сумасшедшей он позвонил.

— В последний раз, когда я проверял, был им. Приятно знать, что я произвел такое неизгладимое впечатление.

— Я хотела сказать, что мне нужно мужское мнение.

Он с интересом хмыкает.

— Тебе нужно мужское мнение? С каких это пор?

— С сегодняшнего дня. И не надо выставлять меня такой ярой феминисткой, я постоянно учитываю мужское мнение, когда принимаю решения.

— Серьезно? Назови хоть один случай.

Я пытаюсь вспомнить какой-нибудь пример, но в голову приходит только тот раз, когда я спросила у Нико, что он думает о Броуди. И, честно говоря, если бы Нико ответил, что Броуди – полный придурок и мне лучше держаться от него подальше, вряд ли бы это что-то изменило.

Я слишком долго молчу, поэтому Маркус говорит: — Я уже знаю, что у тебя ничего не получится, так что можешь даже не пытаться. Какой у тебя вопрос?

— Ладно, хорошо. Если бы ты сказал женщине, которая тебе очень нравится, что хочешь какое-то время просто дружить, чтобы лучше узнать друг друга, прежде чем заняться сексом, что бы ты привел в качестве причины?

Не задумываясь ни на секунду, Маркус отвечает: — Чувство вины.

Я моргаю.

— Чувство вины?

— Да. Потому что я сделал что-то не так и пытаюсь исправить ситуацию, отказывая себе в том, чего на самом деле хочу от нее. Ты сама мне это однажды сказала, когда мы говорили о том, насколько испорчены отношения у большинства людей. Когда мужчина проявляет сексуальную двойственность по отношению к своей партнерше, это обычно связано с одним из трех факторов: комплексом Мадонны и Блудницы, сомнениями, связанными с его сексуальной ориентацией, или чувством вины.

Маркус делает паузу.

— Это всего лишь дилетантское предположение, потому что я не знаю этого мужчину, но твой бойфренд не похож на маменькиного сынка, помешанного на Мадонне, и, кажется, не сомневается в том, какой пол ему нравится больше. Так что я бы поставил на чувство вины.

— Я спрашивала о тебе, а не о нем!

Его тон становится сухим.

— Конечно, так и было. Ты же знаешь, как часто я говорю женщинам, которых хочу трахнуть, что сначала хотел бы подружиться с ними, чтобы лучше узнать.

— А он не мог просто вести себя как джентльмен?

Маркус делает паузу, прежде чем ответить.

— Это же была шутка, да?

Меня накрыло воспоминание. В больнице в День святого Валентина, когда мы все ждали, когда у Хлои родится ребенок, я услышала, как Нико спрашивает Броуди о том, где он останавливался по дороге в больницу, и наблюдала, как Броуди мучительно ищет ответ.

Странно. Это было очень странно.

Но все эти дружеские отношения завязались у нас только после ситуации с квартирой. До этого он был настроен решительно. Так ведь? Или я чувствовала какую-то двойственность в его отношении?

Не могу вспомнить.

— Ты молчишь, Грейс. Меня пугает, когда ты молчишь.

— Я думаю.

— Я знаю. Вот что меня пугает.

Впереди за поворотом шоссе появляются большие железные ворота, обрамленные парой высоких пальм, которые ведут на подъездную дорожку к гостевому дому Броуди.

— Маркус, я больше не могу разговаривать. Но спасибо. Ты дал мне пищу для размышлений.

— Еще бы, — бормочет он. — Бедный Броуди.

— Эй! На чьей ты стороне?

— На твоей, леди. Всегда на твоей. Ты знаешь, где меня найти, если тебе понадобится друг. — И прежде чем повесить трубку, он добавляет: — Друг, который никогда не будет испытывать угрызений совести из-за того, что переспал с тобой. Запомни это.

Когда я подъезжаю к дому и заглушаю машину, я с удивлением вижу по обеим сторонам дорожки, ведущей к входной двери, ряды белых свечей. Должно быть, Броуди зажег их в ожидании моего приезда.

Как мило, — думаю я, но тут же слышу в голове голос Маркуса: «Чувство вины!»

— Заткнись, Маркус, — бормочу я. Затем хватаю с заднего сиденья как можно больше сумок и захожу в дом.

Входная дверь не заперта. В фойе вдоль плинтусов тоже стоят свечи, заливая стены теплым романтическим сиянием.

— Эй? — зову я.

Никто не отвечает.

Я бросаю сумки на пол и иду в гостиную, куда ведет дорожка из свечей. Они образуют круг вокруг большого углового кожаного дивана и стеклянного журнального столика. На столике лежат два подарка в упаковке, перевязанные красными бантами.

Я тронута. Очевидно, что Броуди вложил в это много сил и заботы. Я оглядываюсь, ожидая, что он выглянет из-за угла и посмотрит на меня с лукавой улыбкой, но я одна. Я сажусь на диван и разворачиваю первый подарок.

Это фотоаппарат «Полароид».

— Такого я не видела уже много лет, — задумчиво произношу я, комкаю упаковочную бумагу и отбрасываю ее в сторону. Сначала я подумала, что Броуди хочет сфотографировать меня голой, не оставляя цифровых файлов на своем телефоне. У знаменитостей постоянно взламывают личные электронные почты и телефоны.

С его стороны это умно. Я одобряю.

Когда я открываю второй подарок, то понимаю, для чего на самом деле нужна эта камера. Это большая прямоугольная книга в коричневом кожаном переплете с толстыми страницами из кремового пергамента. На обложке тиснением выгравирована надпись «Создавая прекрасные воспоминания».

Это фотоальбом.

Книга воспоминаний.

Для меня.

Дрожащими руками я открываю обложку и перелистываю на первую страницу.

Золотыми наклейками в верхней части страницы написано: «Взгляд в прошлое». На страницу приклеена вырезанная из газеты статья о том, как я открывала свою практику в знаменитом здании «Ту Родео» в Беверли-Хиллз, а также моя черно-белая фотография, на которой я в свои двадцать пять лет выгляжу суровой и неулыбчивой.

Я морщу нос. Мне всегда казалось, что на этой фотографии я похожа на медсестру Рэтчед из фильма «Пролетая над гнездом кукушки». В моих глазах нет жизни.

Рядом со статьей – фотография с моего выпускного в Стэнфорде. Должно быть, это распечатка из интернета. В верхнем левом углу есть URL-адрес.

Я смотрю на свое хмурое отражение, третье слева во втором ряду.

— Боже, — шепчу я. — Ты вообще умела улыбаться?

Я провожу пальцем по зернистой фотографии, на которой мое лицо – одно из сотен почти одинаковых лиц в мантиях и шапочках. Церемония вручения дипломов проходила на открытом воздухе, на стадионе, в одно из самых жарких воскресений мая. Я обливалась по́том в этой черной накидке из полиэстера и чувствовала себя несчастной. Я обгорела на солнце, и нос у меня шелушился несколько недель. В отличие от моих одноклассников, никто из моей семьи не присутствовал на церемонии.