Он моргает, изображая невинность.

— Чувства? О чем ты говоришь?

Когда я сужаю глаза, он вздыхает.

— Да, ты мне нравишься. Признаю. Мы с тобой очень похожи. Оба сосредоточены на карьере, оба любим секс, и ни один из нас не хочет отношений. И, честно говоря, раньше я не встречал таких женщин, как ты. Так что я не хочу с тобой расставаться. Вот и все.

Он делает паузу. Его взгляд скользит по моему лицу.

— Теперь твоя очередь говорить.

— Я пытаюсь понять, говоришь ли ты правду или просто то, что, по-твоему, я хочу услышать.

— Грейс, ты все еще держишь в руках мой член, — говорит Маркус хриплым голосом. — Ты хоть представляешь сейчас какого огромного усилия стоило бы мне придумать убедительную ложь?

Я запрокидываю голову, смотрю на него из-под ресниц и слегка сжимаю его эрекцию.

— Такого же огромного?

Он улыбается.

— Может, и не такого.

— Я должна разобраться с этим до того как ты уедешь, — говорю я, снова обнимая его.

Голос Маркуса звучит неуверенно, когда он спрашивает: — Ты пытаешься отвлечь меня, чтобы не отвечать на мой вопрос?

Я ничего не говорю. Просто опускаюсь на колени, прижимаюсь к его члену губами и продолжаю отвлекать его, чтобы поскорее закончить этот неловкий разговор.

Ночь кристально ясная и холодная. Я еду с опущенными стеклами в своем «Лексусе», позволяя ледяному ветру обжигать щеки, трепать волосы и выдувать из головы все лишнее. Я еду домой, избегая шоссе I-405, на котором даже в этот поздний воскресный вечер не протолкнуться, и выбираю извилистую двухполосную дорогу в каньоне. Она петляет среди гор Санта-Моника, соединяя внутренние долины с прибрежными районами Малибу и Пасифик-Палисейдс⁵. Этот маршрут длиннее, даже с учетом пробок на шоссе, но мне нужно побыть наедине со своими мыслями.

И, по правде говоря, я боюсь засыпать.

Кошмары никогда меня не покидали, но в это время года они приходят гораздо чаще. В течение нескольких недель, предшествующих Дню святого Патрика, они мучают меня почти каждую ночь с неумолимой жестокостью, с криками и кровавыми сценами, от которых я вздрагиваю и покрываюсь по́том, резко садясь в постели и дико глядя в темноту, чувствуя, как сердце колотится в груди.

Ничто их не излечило – ни психотерапия, ни лекарства, ни время.

У каждого есть свои демоны. Мои выходят поиграть по ночам.

В первые месяцы после аварии меня парализовали кошмары. Это было все равно что снова и снова переживать худший момент своей жизни в объемном звуке и ярких красках. Постепенно я научилась принимать их так же, как вы принимаете тот факт, что у вас рак. Сначала было много злости и отрицания, много страха и попыток договориться, отчаянных поисков лекарств и ответов, которые в итоге не принесли ничего, кроме изнеможения и осознания того, что я больше не властна над ситуацией.

Сон больше не был моим другом.

Мой собственный разум предал меня.

Летом и осенью мне легче. Тише. Демоны отдыхают. Но последние дни зимы и первые дни весны – сущий ад.

Шоссе Пасифик-Коуст в лунном свете просто великолепно. Океан темный, как чернила, и такой же неугомонный, как и я. Движение не слишком интенсивное, так что я мчусь вдоль побережья, слушая, как Нина Симон хриплым контральто поет блюз. К тому времени, как я добираюсь до своего дома в Сенчури-Сити, уже почти полночь. Я притормаживаю, подъезжая к высоким металлическим воротам, и машу охраннику в будке.

— Добрый вечер, мисс Стэнтон, — говорит он, приподнимая шляпу.

— Привет, Рой. Как дела?

Он кивает и улыбается.

— Лучше, чем я заслуживаю. Хорошего вечера, мэм,— говорит он и пропускает меня.

Парковщик забирает мою машину. В элегантном вестибюле из сверкающего стекла и мрамора ночной консьерж приветствует меня. Избегая своего отражения в зеркалах, которыми увешаны стены, я поднимаюсь на своем лифте на нужный этаж. Затем подхожу и открываю дверь, и вижу свою темную квартиру и потрясающий вид на ночной ЛосАнджелес из окон гостиной.

Я кладу сумочку на консоль у двери и снимаю туфли на каблуках. Я не включаю свет. Просто какое-то время стою в темноте, глядя на ночное небо, на огни, которые сверкают, как далекие бриллианты.

Я думаю обо всей той радости, что царила сегодня в больнице. Обо всей этой любви, тепле и слезах счастья.

В моей гостиной холодно и тихо, как в могиле. В такие моменты мое одиночество становится невыносимым, таким острым и жгучим, что мне едва удается дышать.

Это одна из причин, по которой я выбрала свою профессию. Я ничего не могла с собой поделать. От того, что меня мучило, не было лекарства, поэтому я хотела помогать другим, которые, возможно, сталкивались с чем-то подобным. Я понимаю, что заставляет людей оставаться в отношениях даже после того, как любовь уходит. Я знаю, почему они соглашаются на меньшее, чем заслуживают, терпят слишком многое и годами страдают, вместо того чтобы все бросить и уйти.

Потому что одиночество может вас убить.

И даже если это не убьет вас физически – а это вполне возможно, ведь душевные болезни часто приводят к болезням физическим, – это может убить вашу душу.

Что во всех смыслах хуже.

Просто спросите меня.

Я иду босиком на кухню, включаю верхний свет, достаю из морозилки замороженный ужин, разогреваю его в микроволновке и ем прямо из пластикового контейнера, стоя над раковиной. Потом иду в спальню. Умываюсь, чищу зубы, раздеваюсь и ложусь в постель. Я смотрю телевизор, пока глаза не закрываются, переключаясь между вечерними ток-шоу и старыми фильмами. Наконец в три часа ночи, когда я уже не могу бороться со сном, я выключаю телевизор.

Затем, уставившись в потолок и сжав руки в кулаки, я жду, когда меня поглотит тьма.

Грейс

На следующий день в час дня я ем салат за своим рабочим столом в кабинете, и тут раздается звонок. Я беру трубку, говорю: — Грейс Стэнтон слушает, — и смеюсь, услышав острый, как бритва, ответ.

— Та Грейс Стэнтон, семейный психотерапевт для звезд, ярая противница обязательств и убежденная дикоголичка⁶?

— Дикоголичка? — повторяю я, ухмыляясь. — Это что-то новенькое, Кэт. Бонусные баллы за креативность.

— Либо так, либо «меретрикс, пожирающая член».

— Меретрикс? Ты опять читала словарь?

— Ага! — радостно восклицает она. — Ты ведь не знаешь, что означает это слово, мисс доктор наук из Стэнфордского университета?

Я смотрю в потолок и вздыхаю.

— В Древнем Риме зарегистрированную проститутку называли меретрикс.

Я так и вижу ее на другом конце провода: она показывает мне язык и корчит рожицу.

— Когда-нибудь я тебя подловлю.

— В своих мечтах, принцесса. И, кстати, спасибо за комплимент. Как же здорово, когда друзья звонят тебе на работу, чтобы обозвать шлюхой.

— Ты не шлюха, — тут же следует ответ. — Просто ты любишь члены больше, чем любой другой человек, которого я встречала.

Я улыбаюсь.

— Так что технически я шлюха.

— Если бы ты была мужчиной, — возражает Кэт, — мы бы даже не разговаривали на эту тему!

— Эй, это ты начала.

— Я звоню не поэтому, — говорит она, меняя тему. — Я просто хотела сообщить, что Хлою вчера поздно вечером выписали из больницы.

Я отправляю в рот кусочек салата и, жуя, говорю: — Я знаю. Я звонила сегодня утром, и мне сказали, что она выписалась.

— Так ты хочешь навестить ее сегодня после работы?

— Сегодня? Тебе не кажется, что лучше дать ей несколько дней, чтобы освоиться, побыть наедине с Эй Джей и ребенком?

Кэт фыркает.

— Как ты думаешь, чья это была идея, чтоб мы навестили их? Эй Джей уже раз десять мне написал, пытаясь выяснить, когда мы сможем приехать. Ему не терпится показать эту малышку всем, кому только можно. Думаю, он уже затаскивает людей с улицы!