Морозов сел на жесткий стул, положив натруженные ладони на колени. Сажа под ногтями, которую не удалось отмыть после смены, контрастировала с идеальной чистотой стола.

— Ждете протоколов, обвинений в хулиганстве? — Волков тонко улыбнулся и открыл папку. — Напрасно. Изучили личное дело. Образцовая служба в стройбате, отличные характеристики, рабочая специальность. Наш человек, Севастьян. Настоящий, советский.

Волков достал из папки маленькую черную кассету.

— Послушал на досуге. Мощно. Энергично. Есть что-то от ранних «Black Sabbath», но с нашей спецификой. Драматизм, индустриальный гул… Барабанщик — зверь. Андрей Дронов, верно? Из Гнесинки отчислили, а зря. Талант.

Морозов молчал. Тишина становилась давящей.

— Зачем подвалы, Севастьян? — Волков подался вперед. — Зачем бегать от патрулей? Хочется ведь, чтобы слышали. Не сто человек в сырости, а стадионы. Чтобы пластинки на «Мелодии» выходили тиражами.

— Музыка не для стадионов, — хрипло ответил Морозов. — Она для тех, кто внизу.

— Ошибка, — мягко перебил майор. — Музыка нужна всем. Готовы помочь. Сейчас создается проект — рок-клуб под эгидой горкома комсомола. Дадим базу в хорошем ДК. Импортную аппаратуру — «Marshall», «Ludwig». Студию. Концерты по всей стране, официальные ставки артистов Москонцерта.

Волков сделал паузу, наблюдая за реакцией.

— Условие одно. Техническое. Нужно облагородить подачу. Тексты подправить — убрать упадочнический мотив про бетон и капканы. Добавить позитива. И название. «Синкопа» — сухо, музыкально. Как, например, «Ритмы Строек»? Или «Голос Труда»? Символично.

Севастьян почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Это было страшнее дубинки дружинника. Система не пыталась сломать — она пыталась купить, пережевать и выплюнуть в виде нарядного, безопасного суррогата.

— «Ритмы Строек»? — переспросил Морозов. — Чтобы пели про радость укладки бетона под гитарный перегруз?

— Почему бы и нет? — Волков развел руками. — Миллионы людей так живут. Зато будет свет, звук и легальность. Никаких «серых людей» у ворот. Никаких допросов. Станете героями поколения.

— Героями в клетке? — Севастьян встал. — В подвале нет импортных усилителей, зато там правда. А в рок-клубе даже барабанная дробь будет утверждена в трех инстанциях.

Майор Волков не изменился в лице, но взгляд за стеклами очков стал ледяным.

— Молодой человек, вы горячий. Но подумайте: Андрей Дронов может сесть за тунеядство завтра. Гриша Контрабас потеряет место на флоте навсегда. Подруга Лена… диплом на носу? Неужели пара аккордов стоит сломанных жизней близких?

Морозов сжал кулаки.

— Это не предложение. Шантаж.

— Реальность, — Волков закрыл папку. — Есть два дня. Подумайте. Обсудите с коллективом. Мы не враги таланту, хотим направить в конструктивное русло. Согласитесь — станете звездами. Нет… подвалы имеют свойство обрушаться.

Севастьян вышел из кабинета, не прощаясь. Тяжелые двери захлопнулись. На улице светило солнце, но город казался серым.

Золотая клетка была открыта. Теперь предстояло вернуться в гараж и рассказать парням, что музыка стоит больше свободы, но меньше их жизней.

Вечер в гаражном кооперативе «Мотор» выдался душным. Железные стены бокса №42, раскаленные за день скудным майским солнцем, неохотно отдавали тепло внутрь. Запах канифоли и старой ветоши перемешивался с горьким дымом «Примы». Севастьян Морозов сидел на ящике, глядя на свои руки. Пальцы всё еще помнили холод дубовой двери в кабинете Волкова.

В гараже собрались все. Гриша Контрабас меланхолично протирал гриф «Орфея» масляной тряпкой. Толик Шерман копался в недрах усилителя, вооружившись паяльником и вольтметром. Дрон, взвинченный и дерганый, отбивал палочками ломаный ритм по ободу малого барабана. Жора, примостившийся у самого входа, нервно листал блокнот с заказами на кассеты.

— Ну, не томи, Сева, — Жора первым нарушил тишину. — Что в «конторе» сказали? Сильно прессовали? Про кассеты спрашивали?

Севастьян поднял голову. Взгляд был тяжелым, пустым.

— Не прессовали, Жора. Наоборот. Чай предлагали. «Герцеговину Флор» курить разрешили. Хвалили нас. Сказали, музыка — мощь.

Дрон перестал стучать. Палочки замерли в воздухе.

— Хвалили? — Андрей прищурился. — Это плохой знак. Когда волки хвалят овцу, значит, нож уже наточен.

— Нам предложили легализацию, — Севастьян выдохнул слова, словно пули. — Рок-клуб. Под эгидой горкома. Базу в ДК, импортный аппарат, студию на «Мелодии». Концерты по всей стране. Официальные ставки артистов.

В гараже воцарилась тишина. Было слышно только, как остывает трансформатор в усилителе. Толик выронил паяльник, и капля олова с тихим шипением застыла на бетоне.

— Аппарат… — прошептал Шерман. — Настоящий «Marshall»? И пульты не из чемоданов?

— Всё дадут, Толя. И пульты, и гитары «Fender». И Дрону установку «Ludwig», как у Бонэма.

Жора вскочил, едва не опрокинув стопку коробок. Глаза фарцовщика лихорадочно блестели.

— Ребята! Да это же… это же выигрыш в лотерею! Это бинго! Мы не будем бегать по подворотням! Мы будем на афишах! Севка, ты понимаешь, что это значит? Это деньги! Огромные, легальные деньги! Больше никакой фарцовки, никакой котельной!

— Условие есть, — Севастьян оборвал восторг Жоры холодным тоном. — Название сменить на «Ритмы Строек». Тексты подправить. Убрать про бетон, про капканы, про крыс. Добавить оптимизма. Веру в будущее. Социалистическую значимость.

Дрон вдруг расхохотался. Смех был злым, сухим, похожим на кашель.

— «Ритмы Строек»? Сева, ты серьезно? Это чтобы я вместо своего ритма выбивал на барабанах план пятилетки в три года? Чтобы мы стали очередным ВИА в одинаковых пиджачках и с зализанными проборами?

— Андрей, погоди, — Гриша Контрабас отложил гитару. Голос моряка звучал рассудительно. — Давай без нервов. Нас прижали. Сева сказал — Волков про каждого всё знает. Тебе тунеядство шьют. Мне — запрет на плавсостав. У Лены диплом под угрозой. Это не просто «предложение». Это ультиматум.

— И что теперь? — Дрон вскочил с табурета. — Продаться за кусок чешского пластика? Превратить «Синкопу» в «Голос Труда»? Севка, мы же в котельной клялись… Мы же про правду говорили! А какая правда в «Ритмах Строек»?

— Ты на рожон не лезь, — Толик Шерман подал голос из угла. — Тебе-то что, у тебя за душой ни гроша. А мне детали нужны. Лаборатории. Если нас сейчас закроют — я больше никогда паяльник в руки не возьму, буду в ЖЭКе розетки чинить до пенсии. Может, стоит попробовать? Немного смягчить… Чуть-чуть.

— Немного? — Дрон шагнул к Толику. — Это как «немного» кастрировать собаку? Она вроде живая, но лаять по-другому будет.

— Хватит! — Севастьян рявкнул так, что эхо заметалось между железными стенами. — Успокоились все.

Морозов встал, подошел к «Франкенштейну», висевшему на стене. Гитара, собранная из мусора и боли, казалась сейчас единственной честной вещью в мире.

— Волков не дурак. Он знает, на что давить. Он не хочет нас сажать, ему это невыгодно. Ему нужно нас приручить. Сделать из волков комнатных пуделей, которые будут гавкать по команде.