Тишина была оглушительной. Секунды три ни звука, только тяжелое дыхание Макса и бешеное биение сердца в ушах.

Потом со двора, с темноты лавочек, донесся мужской голос. Громкий, восхищенный:

— Эй, на третьем! Пацан! А ну врежь еще!

В коридоре кто-то захлопал. Сначала неуверенно, одиноко, потом подключились еще двое-трое.

— Во дает Морозов, — раздался за дверью голос старосты этажа. — Это что сейчас было? Негры в Гарлеме так не играют.

Петя Трактор медленно поднял книгу с пола. Посмотрел на Макса так, словно впервые увидел, что у того выросли крылья или третий глаз.

— Син-ко-па… — произнес он по слогам, пробуя слово на вкус. — Ну ты, брат, даешь. Я думал, ты шутишь. А тут… У меня аж мурашки по хребту. Это что, правда наша гитара так может?

— Это руки, Петь, — Макс сполз с подоконника, чувствуя приятную дрожь в мышцах. — Руки и немного физики.

Он положил инструмент на кровать. Пальцы горели огнем под пластырями, но это была хорошая боль. Боль сделанной работы.

Подошел к зеркалу. В полумраке отражение было смутным, но он видел: плечи расправлены. Сутулости нет. Взгляд за стеклами очков жесткий, собранный.

Сева Морозов исчезал. На его месте проступал кто-то новый. Тот, кто собирался перевернуть этот город вверх дном.

— Чай будешь? — спросил Петя, и в его голосе прозвучало непривычное уважение. Не как к соседу-задохлику, которого надо подкармливать, а как к равному.

— Буду. Только крепкий. Чифирь.

— Сделаем, — Трактор метнулся к тумбочке.

Макс снова выглянул в окно. Москва лежала перед ним — огромная, темная, полная возможностей и запретов. Где-то там, в лабиринтах улиц, ходила Лена. Где-то пил водку Высоцкий. Где-то зубрил партийные лозунги Аркадий Златоустов.

Они еще не знали, что ритм изменился.

Но они узнают.

— Завтра, — прошептал Макс ночному ветру. — Завтра мы покажем вам настоящий звук.

Он закрыл окно, отсекая шум улицы. Первая глава была дописана. Впереди была целая жизнь.

Утюг шипел, как разсерженная кобра. Тяжелый, с черной эбонитовой ручкой и перекрученным шнуром в матерчатой оплетке, он скользил по влажной марле, оставляя за собой густые клубы пара. Пахло вареным хлопком и тем специфическим уютом, который бывает только утром, когда город еще не разогнался на полную катушку.

Макс отставил утюг на перевернутое блюдце. Смахнул капли пота со лба. Процедура глажки вельветовых брюк — тот еще квест. Передержишь секунду — останется лас, блестящий след, позор советского интеллигента. Не догладишь — пойдешь в институт мятый, как будто ночевал в стогу сена. Сева Морозов обычно выбирал второе, но Макс привык к сценическому образу. Даже если твой костюм стоит три копейки, сидеть он должен идеально.

Сдернул марлю. Стрелки на брюках получились острыми, хоть хлеб режь.

— Годится, — буркнул отражению в мутном зеркале шкафа.

Отражение скептически хмыкнуло. Худосочный студент в майке-алкоголичке пока мало походил на икону стиля. Пришлось прибегнуть к тяжелой артиллерии: смочил ладони водой и попытался уложить непослушные соломенные вихры назад, открывая лоб. Волосы сопротивлялись, топорщились, но спустя пять минут борьбы сдались, придав лицу чуть более хищное выражение.

Надел очки. Тяжелая роговая оправа давила на переносицу, работая как щит. За этими стеклами можно спрятать любой взгляд — хоть испуганный, хоть оценивающий.

Накинул пиджак, проверил карманы: студенческий билет, три копейки на проезд, носовой платок. Гитара осталась в комнате — тащить ее сегодня не было смысла, первый день в новом статусе требовал разведки налегке.

Шагнул в коридор. Общага спала, только где-то на кухне звенела посуда да радиола хрипела утреннюю гимнастику: «Переходим к водным процедурам».

Улица встретила прохладой и запахом мокрого асфальта.

Москва семьдесят первого года пахла иначе. В двадцать четвертом воздух был стерильно-бензиновым, профильтрованным, мертвым. Здесь он был густым, слоеным пирогом запахов: выхлоп низкооктанового бензина, сырая земля, свежая листва, дешевый табак и сдоба из булочной на углу.

По Садовому кольцу ползли поливальные машины — пузатые оранжевые жуки, смывающие пыль мощными струями. В водяной пыли дрожали радуги. Редкие «Волги» и «Москвичи» проносились мимо, шурша шинами, не создавая привычного для человека будущего гула пробок. Город дышал свободно, глубоко.

До остановки дошел быстрым шагом, привыкая к походке нового тела — чуть более размашистой, пружинистой. Сева ходил шаркающе, глядя под ноги. Макс смотрел поверх голов.

Троллейбус «Б» — легендарная «Букашка» — выплыл из-за поворота, покачиваясь на проводах, как корабль. Синий, с округлыми боками, он гудел утробно и натужно. Двери с шипением разъехались, выпуская порцию пассажиров.

Макс втиснулся в салон. Давка была плотной, но не злой. Никто не тыкал локтями в ребра, не шипел проклятия. Люди пахли одеколоном «Шипр», мылом и старой кожей портфелей.

Протиснулся к кассе-копилке. Бросил три копейки. Звон монет о металл прозвучал чисто, как начало трека. Открутил билет, оторвал.

Троллейбус дернулся и поплыл.

Макс закрыл глаза и включил слух.

Для обычного человека это был просто шум. Для звукорежиссера — сложная полифония.

Мотор троллейбуса пел. Это было восходящее глиссандо — *уууу-ИИИИ-ууу*. Электрический вой менял тональность при разгоне, срывался на басовый гул при торможении.

Штанги наверху шелестели по проводам с сухим, металлическим треском — *шш-ц-шш-ц*.

Где-то в конце салона ритмично клацал компостер: *К-клац. К-клац.*

В голове Макса хаос звуков начал собираться в структуру.

Двигатель давал басовую подложку (Pad). Стук колес на стыках асфальта отбивал бочку (Kick) — *ту-дум, ту-дум*. Компостер работал как хэт (Hi-hat).

Он начал невольно отстукивать ритм пальцем по хромированному поручню.

*Ту-дум (пауза) к-клац. Ту-дум (пауза) к-клац.*

— Молодой человек, вы не передадите?

Голос разбил звуковую картину. Перед ним стояла интеллигентная старушка в шляпке-таблетке, протягивая пятачок.

— Конечно.

Взял монету. Теплая. Медная.

— Один?

— Будьте любезны.

Передал пятачок, оторвал билет, вернул сдачу. Старушка улыбнулась уголками глаз.

— Спасибо, милый. А вы музыкант?

— Почему вы так решили?

— Да вы всю дорогу по трубе барабаните. И так ладно выходит, прям заслушалась.

Макс усмехнулся. Пальцы сами выдавали его, даже когда мозг был занят другим.

— Вроде того. Настраиваюсь на рабочий лад.

За окном проплывали сталинские высотки, зеленые бульвары, витрины магазинов с пирамидами консервных банок. Мир за стеклом был аналоговым, зернистым, настоящим. Здесь не было рекламных баннеров, кричащих «Купи!», не было светящихся экранов смартфонов в руках пассажиров. Люди читали книги, газеты или просто смотрели в окно, думая о чем-то своем.

Эта тишина в головах поражала больше всего. Информационный вакуум, который на самом деле был пространством для мысли.

«Тверской бульвар!» — объявил водитель с характерным жестяным присвистом динамика.

Двери выдохнули: *Пшшш*.

Макс выпрыгнул на асфальт.

Перед ним, за чугунной оградой, возвышался особняк Герцена. Желтые стены, белые колонны, классический портик. Дом Пашкова из «Мастера и Маргариты»? Нет, Дом Грибоедова. Тот самый. Литературный институт имени Горького.