Механизм собран. Двигатель запущен. Теперь нужен был голос. Нужны были тексты, которые взорвут этот город.

И Макс знал, что напишет их. Прямо сегодня ночью. Потому что теперь ему было, для кого играть.

Проспект Калинина, прозванный в народе «вставной челюстью Москвы», сверкал стеклом и бетоном, нагло врезаясь в старую плоть арбатских переулков. Четыре дома-книжки стояли как раскрытые тома партийных съездов, отражая в витринах майское солнце и поток «Волг». Здесь был советский Бродвей, витрина социализма, где можно было купить дефицитные духи, посидеть в кафе «Метелица» и, если знать нужных людей, достать то, чего в СССР официально не существовало.

Макс шел по широкому тротуару, щурясь от бликов.

В кармане вельветового пиджака лежала отвертка и список, составленный на лекции по научному коммунизму. Список был коротким, но для семьдесят первого года фантастическим:

1. Электромагнитная катушка (высокоомная).

2. Разъем «джек» (или его подобие).

3. Усилитель (любой, хоть от радиоточки).

4. Динамик с живым диффузором.

Гриша «Контрабас» сдержал слово: он принес на репетицию бас-гитару. Но это была «доска» — цельнокорпусная болгарская «Орфей-Хеброс». Без подключения она звучала тише, чем комар, летящий в вате. Чтобы этот инструмент зарычал и начал раскачивать Толика с его математическим битом, нужно было электричество. Много электричества.

У магазина «Мелодия» толпился народ. Очередь за пластинками Кобзона и Магомаева змеилась вяло, но чуть поодаль, у входа в подземный переход, кипела настоящая жизнь. Здесь стояли кучками парни в джинсах «Rifle», с длинными волосами и бегающими глазами. Фарцовщики. Меломаны. Элита теневого рынка.

Макс безошибочно выцепил взглядом Жору Фиксу.

Тот стоял, прислонившись к мраморной стене перехода, и с видом скучающего лорда курил «Мальборо». На руке у него висел плотный полиэтиленовый пакет с ярким принтом — сам по себе предмет роскоши, стоящий трешку.

Вокруг Жоры крутился высокий, нервный парень в очках — явно аспирант или молодой инженер.

— Жора, ну помилосердствуй, — ныл инженер, теребя пуговицу на плаще. — Семьдесят рублей! Это же стипендия и ползарплаты. Отдай за полтинник.

— Уважаемый, — лениво цедил Жора, выпуская дым в потолок. — За полтинник ты можешь купить полное собрание речей Брежнева и наслаждаться тишиной. Это — «цеппелины». Третий альбом. Свежак. Из Лондона, еще туманом пахнет. На «Гобушке» его за сотню с руками оторвут, а я тебе, как родному…

Макс подошел ближе.

В пакете у Жоры действительно просвечивал конверт *Led Zeppelin III*. Тот самый, с вращающимся колесом внутри обложки.

Инженер колебался. В его глазах боролись жадность и страх голодной смерти.

— А он точно… фирменный? — с надеждой спросил покупатель. — Вдруг перепечатка? Югославия или, не дай бог, Польша?

— Обижаешь! — Жора сделал оскорбленное лицо, сверкнув золотым зубом. — Смотри картон! Смотри ламинат! Это Англия, мамой клянусь.

Макс встал за спиной покупателя и небрежно бросил:

— А матрицу смотрели?

Жора поперхнулся дымом. Инженер резко обернулся.

— Какую матрицу?

— Номер на сбеге дорожки, у «яблока», — пояснил Макс тоном эксперта из «Сотбис». — Жора, дай-ка глянуть.

Фарцовщик напрягся. Он узнал Морозова — того самого студента, который покупал у него струны. Но тогда это был лох, а сейчас взгляд у студента был такой… пронизывающий.

— Смотри, но руками не лапай, — буркнул Жора, неохотно вытягивая конверт из пакета.

Макс бережно достал виниловый диск. Тяжелый, черный, блестящий. Запах винила ударил в нос — запах настоящей музыки.

Он поднес пластинку к свету, ловя отражение на пустом поле в центре.

— Так… — протянул он. — Видите? Выцарапано *«Do what thou wilt»*.

— Чего? — испугался инженер. — Это брак?

— Это знак качества, — усмехнулся Макс. — Джимми Пейдж, гитарист, был фанатом Алистера Кроули. На первом тираже они вручную царапали цитаты из «Книги Закона». На перепечатках этого нет.

Он вернул пластинку Жоре.

— Это первый пресс, английский. *Atlantic Records*, 1970 год. Звук — жир. Если не возьмете вы, я сейчас пойду, займу у ректора и заберу сам. Семьдесят — это даром.

Глаза инженера загорелись фанатичным огнем. Сомнения исчезли.

— Беру! — выдохнул он, судорожно расстегивая портфель. — Вот, здесь сорок… и десятками… Жора, держи. Спасибо, друг!

Сделка свершилась за десять секунд. Счастливый обладатель «цеппелинов» растворился в толпе, прижимая пакет к груди как святыню. Жора пересчитал купюры, ловко спрятал их в карман и посмотрел на Макса уже с интересом.

— Ну, Морозов… — протянул он, цокнув языком. — Удружил. Я про эту надпись и сам не знал. Думал, просто царапина. Ты откуда такой умный выискался?

— Места знать надо, — уклончиво ответил Макс. — Жор, я тебе клиента подогрел? Подогрел. Теперь твоя очередь.

— Денег не дам, — сразу отрезал фарцовщик. — Я благотворительностью не занимаюсь.

— Деньги мне не нужны. Мне нужен мусор.

— Мусор? — Жора приподнял бровь.

— Мне нужен звукосниматель. Но не гитарный, их в природе нет. Мне нужны старые телефонные трубки.

— Трубки?

— Да. Капсюли. Там катушки хорошие. И еще… У тебя связи в кинотеатре «Октябрь» есть?

— Ну, допустим.

— Там наверняка списывают старую аппаратуру. Кинаповские динамики, усилители ламповые от проекторов. Они их на свалку выкидывают или спиртом протирают и забывают. Мне нужен один такой гроб. Любой. Горелый, ломаный — плевать. Главное — трансформатор и лампы.

Жора почесал нос, глядя на Макса как на сумасшедшего.

— Ты что, радиостанцию собираешь? «Голос Морозова»? Посадят ведь.

— Я собираю звук, Жора. Такой звук, что твои «цеппелины» закурят.

Фарцовщик хмыкнул. Ему нравился этот наглый блеск в глазах студента. В этом было что-то от самого Жоры — авантюризм.

— Ладно. Трубки есть у Витьки с АТС, он их мешками таскает. А насчет «Кинапа»… Есть у меня один знакомый киномеханик, он как раз жаловался, что у него в подсобке усилитель «ЛОМО» место занимает, спотыкается об него. Но это бандура килограмм на тридцать. Сам потащишь.

— Потащу. Даже зубами.

— И еще, — Жора прищурился. — Если ты такой знаток… У меня завтра партия «Битлов» приходит. «Abbey Road». Глянешь? А то мне кажется, мне поляки фуфло гонят под видом фирмы.

— Гляну. Расскажу даже, в каком году Пол Маккартни босиком ходил.

— Договорились.

Жора достал из кармана блокнот, чиркнул адрес.

— Дуй туда. Спросишь Михалыча. Скажешь, от Фиксы. Он тебе отдаст этот ящик за бутылку.

— За бутылку? — Макс поморщился. Бюджет трещал по швам.

— Не дрейфь. Скажешь, я занесу. Ты мне сегодня семьдесят рублей спас, я добро помню.

Макс взял листок. Это был билет в мир электричества.

— Спасибо, Жора.

— Бывай, эксперт. И это… — Жора окликнул его уже в спину. — Если реально что-то стоящее соберешь… позови послушать. А то скучно. Все одно и то же: «Yesterday», «Shmesterday»… Хочется чего-то, чтоб зубы сводило.

— Сведет, Жора. Обещаю. Пломбы выпадут.

Макс двинулся к метро, сжимая в руке заветный адрес.

Теперь предстояло самое сложное. Превратить груду металлолома, предназначенную для показа фильмов про ударников труда, в аппарат, способный качать фанк.

Франкенштейн ждал своего часа. И доктора Виталика с паяльником.