Шипение.

Громкое, наглое шипение советской пленки Тип-6, прописанной с перегрузом.

Гости поморщились. Кто-то хихикнул: «Жора, что за брак ты подсунул?»

Но тут вступил ритм.

*БУМ-КЛЭП… БУМ-БУМ-КЛЭП…*

Глухой, картонный звук барабанов. Без высоких частот, без «воздуха». Удар под дых.

А следом — Бас.

Тягучий, грязный, вибрирующий.

И, наконец, Гитара.

*ДЖЖЖЖЖ-УУУУУМ!*

Фузз, собранный Шерманом из танковых запчастей, резанул по ушам, как ржавая пила.

Смешки стихли.

Лица вытянулись.

Это было некрасиво. Это было грубо. Это было антимузыкально по меркам консерватории.

Но в этом была энергия атомного распада.

Голос Макса — искаженный, хриплый, пропущенный через дешевый микрофон — ворвался в уютную гостиную:

*'Бетонное небо… давит на грудь…*

*В этой норе… нельзя продохнуть…*

*Мы дети подвалов… мы крысы в стене…*

*Мы видим сны… о великой войне…'*

Девушка с бокалом мартини замерла, забыв сделать глоток.

Парень в очках, до этого рассуждавший о джазе, снял очки и протер их, словно пытаясь лучше слышать.

Звук из гаража уничтожал полированный уют. Он принес с собой запах угольной пыли, дешевого портвейна и безысходности спальных районов.

Это была правда. Та самая, от которой эти дети элиты прятались за шторами и пластинками *Beatles*.

Трек оборвался резким свистом фидбэка.

Тишина.

Секунда. Две.

— Жесть… — выдохнул кто-то в углу. — Полная жесть.

— Это панк? — спросил парень в очках. — Как *Stooges*?

— Это круче, — ответил Жора, сияя как начищенный самовар. — Это «Синкопа». Москва, 1974. Гараж дяди Васи.

К Максу подошел человек.

Высокий, худой, с длинными волосами, стянутыми в хвост. В черной водолазке. Лицо умное, циничное.

Марк. Известная личность в узких кругах. Организатор подпольных сейшенов, знаток всего запрещенного.

Он посмотрел на Макса цепким, оценивающим взглядом.

— Твоя работа?

— Наша, — Макс кивнул на Гришу и Толика, стоявших у стола с закусками.

— Звук — говно, — честно сказал Марк. — Качество записи — ниже плинтуса. Но…

Он сделал паузу, отпил из бокала.

— Но качает. Драйв бешеный. Такого здесь еще не делали. Все пытаются копировать Запад, играть чисто, мелодично. А вы играете грязно. Это… свежо.

Марк подошел ближе.

— Жора сказал, вам ударник нужен?

— Нужен. Пишем наложением, ритм плавает.

— Есть один кадр. Дрон. Андрей Дронов. Вылетел из Гнесинки за то, что на экзамене сыграл соло на крышках от кастрюль. Псих. Пьет. Дерется. Но чувство ритма — абсолютное.

— Где найти?

— Завтра на «Психе», у универа. Спросишь Дрона-Бонама. Сведем.

Марк достал из кармана визитку (редкость по тем временам — самодельная, отпечатанная на фотобумаге).

— И еще. Гараж — это хорошо для старта. Но такой звук в банке не удержишь. Вам концерт нужен. Живой.

— Организуешь?

— Если Дрона возьмете и программу сделаете на сорок минут — организую. Есть место. Подвал в ДК «Энергетик». Аппарат там дрянь, но стены толстые. Менты редко заглядывают.

— Договорились.

Макс отошел к балконной двери.

Душно. Слишком много духов, слишком много разговоров.

Он толкнул створку.

Вышел на балкон.

Вечерняя Москва лежала внизу.

Улица Горького сияла огнями. Машины текли рекой. Красные звезды Кремля горели вдалеке, как глаза дракона.

Ветер ударил в лицо, выдувая хмель.

Макс закурил.

Дым потянулся вверх, к темному небу.

Внизу, на тротуарах, шли люди. Маленькие точки. Они спешили домой, к телевизорам, к ужину, к спокойной жизни.

Они еще не знали, что в гараже в Марьиной Роще уже записана кассета, которая скоро будет звучать из каждого окна.

«Бетонное небо».

Гимн поколения, которое не хочет маршировать.

Дверь балкона скрипнула.

Лена.

Она накинула на плечи его китель (принесла с собой, холодно).

Встала рядом. Облокотилась на перила.

— Они в восторге, Сев. Жора уже принимает заказы на копии. По двадцать пять рублей.

— Пусть продает. Нам нужны деньги на микрофоны.

— Ты не рад?

Макс посмотрел на город.

— Я рад. Просто… это только начало. Кассета — это консервы. А музыка должна быть живой. Мы должны выйти на сцену, Лен. Увидеть их глаза. Заставить их двигаться.

— Марк что-то предлагал?

— Предлагал. Подвал. ДК. Всё как мы любим.

Он обнял её за плечи.

Тепло. Живое тепло среди холодного камня сталинской высотки.

— Знаешь, о чем я думаю?

— О чем?

— О том, что два года назад я стоял на таком же балконе. И думал, что жизнь кончилась. Что меня сотрут. А сейчас…

Он затянулся, глядя на красный огонек сигареты.

— Сейчас я чувствую силу. Мы не просто выжили, Синичка. Мы стали оружием. И мы выстрелим.

В комнате снова заиграла музыка.

Снова включили *Deep Purple*. *Smoke on the Water*.

Чистый, вылизанный звук.

Макс усмехнулся.

Хорошая песня. Классика.

Но их «Серые крысы» были злее.

Потому что *Deep Purple* пели про пожар в казино в Швейцарии.

А «Синкопа» пела про пожар в душе советского человека.

Макс выбросил окурок вниз. Красная искра полетела к асфальту, танцуя на ветру.

— Пошли, — сказал он. — Хватит пить виски. Завтра смена в котельной. И репетиция. Надо найти этого Дрона.

— Дрона-Бонама? — улыбнулась Лена.

— Его самого. Если он такой псих, как говорят, — мы сработаемся.

Они вернулись в комнату.

Жора уже торговался с кем-то за пачку *Marlboro*.

Гриша доедал икру ложкой.

Толик чертил схему на салфетке, объясняя девушке-филологу принципы работы фузза.

Это была их команда.

Армия закончилась.

Гараж стал тесен.

Впереди была большая сцена. И большая игра.

Вечер в кафе «Молодежное» на улице Горького задыхался от собственной элитарности. Под низкими потолками гулял сизый дым дорогих сигарет, перемешанный с ароматом свежемолотого кофе и коньяка. Зеркальные колонны отражали публику: студентов МГИМО в импортных пиджаках, вальяжных фарцовщиков и тихих интеллектуалов в черных водолазках. На сцене, в желтом круге света, джазовый квинтет выводил тягучую, безупречную балладу.

Севастьян и Гриша стояли у барной стойки, выглядя как пара диверсантов в тылу врага. Джинсовые куртки, надетые поверх тельняшек, едва скрывали армейскую выправку и колючие взгляды. После гаражной пыли и угольного жара котельной столичный лоск казался картонным.

— Джаз… — буркнул Гриша, косясь на музыкантов. — Слишком много нот. Жизни нет. Кисель.

— Жди, — отозвался Макс, не отрывая взгляда от сцены. — Марк сказал: «Смотрите на ударника».

За барабанами сидел парень. Длинные, спутанные волосы закрывали лицо, но даже в полумраке была видна лихорадочная бледность кожи. Фигура казалась хрупкой, почти болезненной. Парень лениво шевелил щетками по тарелкам, едва касаясь меди. В движениях сквозила скука, граничащая с тихим бешенством.

Музыка текла гладко. Саксофонист, закрыв глаза, выдувал нежные, лакированные звуки. Зал одобрительно кивал в такт.

Внезапно барабанщик замер. Руки с зажатыми палочками зависли в воздухе на лишнюю секунду, ломая структуру такта.

Саксофонист обернулся, бросив тревожный взгляд.