Макс усмехнулся. Идеально. Абсолютный слух, помноженный на математическую точность. Живой драм-модуль, только без души, зато с процессором в голове.

— Как зовут?

— Анатолий. Толик.

— Макс… то есть Сева. Слушай, Толик. А тебе не надоело по картону стучать? Звук же плоский. Сустейна нет.

— Зато бесплатно, — буркнул Толик, снова взявшись за карандаши. — Ударная установка «Энгельс» стоит триста рублей. И ставить ее некуда. В общаге убьют.

— А если я найду установку? И место?

Карандаш в руке Толика дрогнул. Он поднял глаза. В них впервые промелькнуло что-то живое. Искра интереса.

— Где?

— Есть варианты. Но мне нужен человек, который сможет держать ритм, когда все вокруг рассыпается. Который не собьется, даже если зал начнет орать, а басист напьется. Мне нужен метроном. Живой.

Толик скептически хмыкнул.

— Я не играю музыку. Я играю формулы. Джаз, рок — это эмоции. Хаос. Я не люблю хаос.

— А мы не будем играть хаос, — Макс подошел к столику. — Мы будем играть конструкцию. Жесткую. Как сопромат. Фанк, Толик. Это математика, одетая в звуки.

Он начал хлопать в ладоши.

*Хлоп. (пауза) Хлоп-хлоп.*

Простой бит.

— Давай. Четыре четверти. Вступай на вторую долю.

Толик помедлил секунду. Потом левая рука ударила по тому «А».

*Бум.*

Макс хлопнул.

*Клэк.*

Толик добавил сбивку правой. *Та-та-та.*

Ритм зацепился. Макс усложнил рисунок, начав отбивать синкопу ногой по бетонному полу. Толик мгновенно подстроился, заполнив пустоты сухими щелчками по корешку книги.

В пыльном подвале, среди хлама, возникла магия. Два человека, едва знакомые, говорили на одном языке, не произнося ни слова. Звук нарастал, отражался от стен, вибрировал в груди.

Макс видел, как меняется лицо математика. Отрешенность уходила. Появился азарт. Толик начал кусать губу, очки запотели. Он нашел задачу, которую было интересно решать.

Макс резко оборвал хлопок. Толик ударил финальную точку в «Я».

Тишина вернулась, но теперь она была другой. Наэлектризованной.

— Неплохо, — выдохнул Макс. — Для энциклопедии — вообще гениально. Представь, как это будет звучать на рабочем барабане с пружиной.

Толик снял очки, протер их краем растянутого свитера. Руки у него дрожали — то ли от напряжения, то ли от возбуждения.

— Фанк, говоришь? Это где смещение долей?

— Именно. И там нужны мозги, Толик. Там считать надо быстрее, чем говорить.

Математик надел очки обратно. Посмотрел на свои карандаши — один грифель сломался.

— У меня сессия завалена. Работы нет. Живу здесь, в подсобке, пока не выгнали. Терять нечего.

— Значит, ты в деле?

— А инструменты где? Ты обещал.

— Будут, — твердо сказал Макс, хотя понятия не имел, где достать барабаны в дефицитной Москве. Но это была проблема будущего. Сейчас была решена проблема фундамента. — Считай, что ты зачислен на кафедру прикладной ритмики.

Протянул руку. Толик посмотрел на неё, потом неуверенно, но крепко пожал. Ладонь у него была сухая и жесткая, как пергамент.

— Толик.

— Сева.

— А что играть будем? Опять про партию? — спросил новый барабанщик, собирая карандаши.

— Нет. Про жизнь. И поверь, Толик, формула там будет посложнее, чем у Фибоначчи.

Макс развернулся и пошел к лестнице. Усталость как рукой сняло.

Теперь у него был ритм-секция. Осталось найти бас. И, кажется, он знал, где искать — в ресторане «Прага», где по вечерам плакал контрабас и звенели бокалы.

Но это уже другая история.

А пока — наверх, на воздух. Москва семьдесят первого ждала. И теперь он был готов задать ей свой темп.

Тяжелая, обитая дерматином дверь с табличкой «Не входить! Идет запись» отсекала внешний мир надежнее, чем гермозатвор бункера. За ней осталась суета коридоров Гостелерадио на Пятницкой: беготня курьеров с пленками, запах растворимого кофе и бесконечные разговоры о планах партии.

Здесь, в аппаратно-студийном блоке, время текло иначе. Оно вязло в толстых коврах, глушилось акустическими панелями на стенах и наматывалось на огромные бобины магнитофонов STM.

Макс осторожно, стараясь, чтобы петли не скрипнули, прикрыл за собой дверь.

В нос ударил специфический, ни с чем не сравнимый запах профессиональной студии: нагретый металл, старая пыль, скопившаяся внутри ламповых приборов, и озон от работающей техники. Для звукорежиссера из двадцать первого века это был аромат музея, где экспонаты все еще живы и работают.

За широким, похожим на пульт управления космолетом, микшерным столом венгерской фирмы BEAG сидела Лена. На фоне массивных фейдеров и стрелочных индикаторов она казалась хрупкой, почти школьницей. Наушники — громоздкие, закрытые ТДС-ы — висели у нее на шее.

Рядом, в продавленном кожаном кресле, дремал старший режиссер смены — тучный мужчина с красным лицом, похожий на сытого моржа.

За толстым стеклом, в тон-ателье, стоял хор. Шесть женщин в народных костюмах и один баянист с застывшей улыбкой.

— Стоп! — Лена нажала кнопку селектора. — Нина Петровна, у вас во второй фразе интонация плывет. Давайте еще дубль.

Женщины за стеклом беззвучно (звук шел только в мониторы) закивали, поправляя кокошники.

Лена устало потерла виски. Заметив Макса, она не улыбнулась, только чуть приподняла брови: мол, проходи, только тихо.

Макс кивнул и скользнул в угол, к стойке с приборами обработки.

— Внимание, мотор! — скомандовала Лена.

Щелкнули реле. Бабины магнитофонов, похожие на колеса от детского велосипеда, медленно раскрутились. Лента поползла через головки.

Баянист растянул меха.

Макс взял со стола запасные наушники, осторожно подключился к гнезду на патч-панели. Прижал чашки к ушам.

Звук был… правильным. И абсолютно мертвым.

Микрофоны (отличные немецкие «Нойманы», за которые в будущем отдали бы почку) стояли прямо перед носом у певиц. Звук шел плоский, «в лоб». Слышно было каждое причмокивание, каждый вдох, но хора не было. Были шесть отдельных теток, поющих в вату. Баян гудел где-то сбоку, перекрывая голоса частотным мусором.

Это была школа «безопасного звука». Главное — чтобы разборчиво. Чтобы текст про березку и партию был понятен каждому колхознику. Объем? Воздух? Драматургия? Забудьте. Это брак.

Макс снял наушники. Хор за стеклом старательно выводил рулады. Старший режиссер всхрапнул, дернулся и снова затих.

Дождавшись конца дубля, Макс подошел к Лене. Она нажала «Стоп» и откинулась на спинку стула, глядя на прыгающие стрелки индикаторов с тоской каторжника.

— Ну как? — шепотом спросил он.

— Как в аптеке, — буркнула она. — Чисто, стерильно и тошно. Плоско звучат, Сев. Я эквалайзером середину вырезаю — они гнусавят. Добавляю — орут. Баян этот еще… лезет во все микрофоны.

Макс посмотрел через стекло.

— У тебя микрофоны стоят кардиоидой, направлены прямо в рот. Ты пишешь гланды, а не музыку. А баян стоит в углу, там стоячая волна, бас гудит и размазывается.

— И что делать? Пал Палыч, — она кивнула на спящего моржа, — велит писать так. По инструкции. Ближний план.

Макс посмотрел на часы. До конца смены еще полчаса.

— Пал Палыч спит. А инструкцию писали люди, которые музыку только по радиоточке слышали. Пустишь в аквариум?