Он откинулся на жесткую деревянную спинку лавки.

Закрыл глаза.

В голове щелкнул невидимый тумблер.

Режим «Солдат» выключен.

Режим «Продюсер» активирован.

Загрузка данных…

Цели:

1. Найти Райкина.

2. Записать нормальный альбом на аппаратуре Жоры.

3. Встретиться с Высоцким (он обещал).

4. Жениться на Лене (это вне очереди).

5. Перевернуть советскую эстраду вверх дном.

Поезд летел к Москве.

Город-Герой приближался. Город, который еще не знал, что его ждет рок-революция.

Макс начал тихо отбивать ритм пальцами по дембельскому альбому.

Не марш.

Это был фанк. Злой, московский фанк.

*Тум-ц-та. Тум-ц-та.*

Поехали.

Май 1974 года обрушился на Москву внезапно, словно кто-то наверху переключил рубильник с режима «слякоть» на режим «курорт». Город плавился в нежной, еще не душной жаре. Тополиный пух только готовился к своей ежегодной атаке, но в воздухе уже висела сладкая пыльца, смешанная с запахом бензина А-76 и разогретого асфальта.

Макс стоял в тени старых лип, в уютном дворике на Никитском (тогда — Суворовском) бульваре.

Перед ним, ссутулившись в бронзовой депрессии, сидел Николай Васильевич Гоголь. Тот самый, скульптора Андреева — «грустный». В 1959-м его сослали сюда с парадного места, заменив на бодрого, «партийного» Гоголя, который стоял теперь в начале бульвара.

Но встреча была назначена именно здесь. У ссыльного писателя. Символично.

Макс посмотрел на свои часы «Командирские» — трофей, выменянный у каптера за схему усилителя.

Без пяти двенадцать.

Две стрелки неумолимо ползли к зениту.

Два года ползли. Семьсот тридцать дней. Семьсот тридцать зарубок на прикладе памяти.

Он оглядел себя. Отражение в витрине гастронома по пути сюда показало странного человека.

Парадная форма стройбата сидела безупречно, но выглядела вызывающе.

Фуражка с пулей (черный околыш) сдвинута на затылок. Воротничок расстегнут, открывая полоску тельняшки. На груди — иконостас из значков: «Гвардия» (откуда в стройбате гвардия?), «Отличник ВВС» (подарок дембелей с аэродрома), «Воин-спортсмен».

Сапоги — зеркало. В них можно бриться. Голенища собраны в гармошку так искусно, что любой старшина удавился бы от зависти или ярости.

Дембельский альбом под мышкой жжет руку бархатной обложкой.

Прохожие косились.

Гражданские люди.

Они казались Максу инопланетянами. Слишком расслабленные. Слишком мягкие.

Вот прошла парочка студентов. Парень в клешах такой ширины, что ими можно подметать улицу. Волосы до плеч (в 72-м за такие забирали в милицию, а сейчас — мода). Девушка в мини-юбке, с ярким пластиковым пакетом *Marlboro* в руках (фетиш эпохи).

Они смеялись, ели мороженое за 19 копеек и не знали, что такое подъем в шесть утра и вкус бетона на зубах.

Макс чувствовал себя волком, которого выпустили из вольера в контактный зоопарк.

Инстинкты, отточенные зоной, работали на автомате.

Взгляд сканировал периметр: вон там милиционер (ленивый, разомлевший), там — компания алкашей (безобидные), там — стайка школьников.

Угрозы нет.

Но расслабиться не получалось. Мышцы помнили тяжесть «Франкенштейна», а уши ловили ритм даже в шуме троллейбусов.

Он достал пачку *Marlboro* — ту самую, из посылки, которую берег для этого дня. Осталась одна сигарета.

Щелкнула зажигалка.

Дым — вкусный, «фирменный» — заполнил легкие.

А придут ли они?

Макс прищурился, глядя на бронзовый профиль Гоголя.

Клятва в «обезьяннике» на Петровке была дана в другом мире. Тогда они были на адреналине, на пике бунта.

Но система умеет перемалывать.

Гриша уехал в Северодвинск. Холод, полярная ночь, уголовники. Может, он спился? Может, стал таким же «Ломом», только без музыки в голове? Забыл про бас-гитару и мечтает только о теплой койке?

Толик… Математик в железнодорожных войсках под Читой. Шпалы, рельсы, мошкара. Самое гиблое место. Выжил ли он вообще? Интеллигенты там ломаются первыми.

Макс стряхнул пепел на асфальт.

Если они не придут — истории конец.

Группа «Синкопа» останется мифом. Легендой о трех идиотах, которые один раз ударили по струнам и исчезли.

А он, Макс, пойдет работать… куда? Звукорежиссером в ДК? Настраивать микрофоны для партийных съездов?

Нет.

Только не это.

Москва 1974 года была другой.

Застой входил в свою золотую фазу. Нефть дорожала, прилавки наполнялись (в столице), люди обрастали жирком, стенками, хрусталем.

Идеология становилась ритуалом, в который никто не верил, но все исполняли.

Идеальное время для рок-н-ролла.

В этой теплой, плюшевой тишине любой живой звук будет подобен выстрелу.

Стрелка часов дернулась.

12:00.

Бой курантов Кремля донесся глухим эхом.

Макс выбросил окурок.

Площадка перед памятником была пуста. Только голуби клевали крошки у ног писателя.

— Опаздывают, — прошептал Макс. — Не по уставу.

Внутри шевельнулся холодный червяк разочарования.

Неужели всё зря? Неужели «Франкенштейн», ночные эфиры, письмо Высоцкого — всё это было лишь агонией перед смертью мечты?

Он сделал шаг, собираясь уходить.

И тут…

Слева, со стороны Арбата, послышался тяжелый, ритмичный шаг.

*Тук-тук-тук.*

Не гражданская походка. Так ходят люди, привыкшие носить на ногах кирзу весом в два килограмма.

Из-за кустов сирени вынырнула фигура.

Огромная. Широкая, как шкаф.

Форма черная (ВМФ? Нет, стройбат при флоте). Бескозырка с ленточками, но без названия корабля. Бушлат расстегнут, под ним — тельняшка в синюю полоску.

Лицо красное, обветренное до состояния дубленой кожи.

Гриша.

Контрабас.

А справа, со стороны Никитских ворот, двигался другой объект.

Тонкий, жилистый, быстрый.

Зеленая форма железнодорожных войск (ЖДВ). Фуражка надвинута на глаза. Очки перемотаны синей изолентой на переносице.

Он шел не по прямой, а как-то зигзагами, словно уклоняясь от невидимых ударов.

В руке — потертый чемоданчик.

Толик.

Шерман.

Они шли к памятнику с разных сторон, не видя друг друга, глядя только на Макса.

Три вектора сходились в одной точке.

Макс остался на месте. Он не побежал навстречу. «Дедам» бегать не положено.

Он просто стоял и улыбался. Кривой, злой улыбкой человека, который выиграл джекпот в русскую рулетку.

Они подошли почти одновременно.

Встали.

Образовали треугольник.

Тишина.

Гриша сплюнул сквозь зубы. Блеснула стальная фикса.

Толик поправил очки средним пальцем (жест, которого у интеллигентного математика раньше не было).

— Ровно полдень, — прохрипел Гриша. Голос у него стал ниже на октаву, как рокот ледокола. — Я уж думал, вы, москвичи, проспали.

— Атомные часы не опаздывают, — ответил Толик. Его голос больше не дрожал. В нем звенел металл. — Привет, зэки.

Макс смотрел на них.

Это были не те мальчики, которых стригли на Угрешке.

Гриша — глыба. Полярный медведь. От него веяло холодом Баренцева моря и соляркой.

Толик — струна. Натянутая, опасная. В его взгляде читалась такая жесть, какую видят только те, кто укладывал шпалы в минус сорок. Убийца с логарифмической линейкой в кармане.