— На нервах, — Макс чиркнул спичкой. Огонек осветил его лицо — жесткое, с глубокими тенями под глазами. — Хочешь, на твоих сыграю?

В кузове повисла тишина. Слышно было только рычание мотора и вой ветра.

Уголовник подался вперед. Его кулаки сжались. В тесном пространстве драка была бы короткой и кровавой.

Но Макс не шелохнулся. Он курил, глядя в глаза противнику. В его взгляде не было вызова. В нем была пустота. Та самая страшная пустота человека, которому нечего терять. Лебедев и его кабинет выжгли в нем страх перед мелкой шпаной. После дьявола черти не страшны.

— Ну ты, бля… — Урка сплюнул, но откинулся назад. Инстинкт зверя подсказал ему: этого лучше не трогать. Этот может и горло перегрызть. — Артист. Посмотрим, как ты в роте запоешь. Там смычки быстро ломают.

Макс отвернулся. Разговор был окончен. Маленькая победа. Первая в череде тысяч таких стычек, которые предстояли в ближайшие два года.

Он закрыл глаза, прислушиваясь к шуму дороги.

Колеса отбивали ритм.

*Тра-та-та… Тра-та-та…*

Это был не блюз. И не рок. Это был индастриал. Музыка механизмов, перемалывающих человеческое мясо.

Он пошевелил ногой в сапоге. Бумажный комок у щиколотки кольнул кожу.

«Я жду».

Всего два слова. Но они весили больше, чем весь этот грузовик с его грязью и безнадегой.

Пока она ждет — он не сломается.

Он построит эти чертовы дачи. Он перетаскает тонны бетона. Он научится бить первым.

Но он не забудет, как звучит *Regent* на пределе мощности.

Грузовик резко затормозил. Людей качнуло вперед.

— Приехали! — раздался голос снаружи. — Выгружайся!

Откинули задний борт.

В кузов ворвался свет прожектора — яркий, слепящий, холодный.

— Живее! Строиться по трое! Бегом!

Макс спрыгнул на землю. Ноги скользнули по наледи.

Он поднял голову.

Перед ним возвышались ворота. Тяжелые, сварные, украшенные красными звездами. По верху бетонного забора вилась колючая проволока. На вышках по периметру стояли часовые.

Это была не воинская часть. Это была зона.

В/ч 55204. Спецстрой.

На плацу, под светом фонарей, уже стояли другие «коробки». Черные бушлаты, шапки-ушанки, опущенные головы.

Запахло дымом котельной и щами.

— Рота! Смирно! — заорал встречающий офицер.

Макс встал в строй. Рядом плечом к плечу встал тот самый уголовник. Теперь они были равны. Оба — «духи». Оба — рабсила.

Над плацем, из хриплого репродуктора, висящего на столбе, вдруг полилась музыка.

Марш. Бравурный, фальшивый, неуместно бодрый.

«Не плачь, девчонка, пройдут дожди…»

Макс усмехнулся. Ирония судьбы.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы, привыкшие к грифу гитары, покраснели от холода. Скоро они покроются мозолями от черенка лопаты. Кожа огрубеет. Ногти сломаются.

Но это только руки.

А внутри…

Макс начал тихо, едва слышно отбивать ритм ногой по мерзлому асфальту.

*Бум. Бум. Цак.*

Синкопа. Сбой ритма.

Вся его жизнь теперь была синкопой. Паузой перед сильной долей.

Этот стройбат, этот забор, эти два года — это просто затянувшаяся пауза.

А потом он вступит.

И это будет фортиссимо.

— Шагом… марш!

Колонна двинулась к казармам.

Серые стены, о которых он пел, теперь окружали его со всех сторон. Но Макс знал секрет: стены нужны для того, чтобы на них писать. Или чтобы их ломать.

Он шагнул в темноту ворот, унося с собой в сапоге записку, а в сердце — музыку, которую не заглушить ни маршами, ни приказами.

Стройбат-рок начался.

Февральское небо над Подмосковьем напоминало грязную половую тряпку, которой только что вымыли казарму. Оно висело так низко, что казалось, вот-вот зацепится за колючую проволоку периметра.

Ветер здесь был особенным. Он не дул, он резал. Проникал под ветхую гимнастерку, находил каждую щель в намотанных наспех портянках, выстуживал душу.

— Шевелись, духи! Солнце еще высоко!

Макс вогнал лом в мерзлую глину.

*Дзынь!*

Звук был чистым, звонким, почти музыкальным. Ля-бемоль второй октавы. Если ударить чуть левее, где грунт мягче, будет соль.

Руки уже не болели. Они просто превратились в два деревянных манипулятора, пристегнутых к плечам. Мозоли, набитые в первые дни, лопнули, зажили, огрубели и превратились в подобие костяной брони.

Котлован под фундамент генеральской дачи (объект «Звезда-5») нужно было вырыть к концу месяца. Техники не дали — солярка ушла налево. Дали пятьдесят лопат, двадцать ломов и взвод «духов» — новобранцев, прибывших неделю назад.

Макс вытер пот со лба грязным рукавом бушлата. Пар изо рта вырывался густыми клубами, оседая инеем на трехдневной щетине.

Рядом пыхтел Сашка «Воробей» — щуплый паренек из-под Рязани. Он копал обреченно, шмыгая красным носом.

— Сев… — прошептал он, не разгибаясь. — Сил нет. Перекур бы.

— Копай, Саня, — тихо ответил Макс, замахиваясь ломом. — Остынешь — заболеешь. В санчасть не положат, а здесь загнешься. Представь, что это не земля, а… шоколад. Мороженый.

— Какой шоколад… — всхлипнул Воробей. — Тут гранит какой-то.

На краю котлована, покуривая «Приму», стояли «деды» и «черпаки». Элита стройбата. У них бушлаты были ушиты по фигуре, шапки сдвинуты на затылок, а ремни с бляхами висели на яйцах — признак особого шика.

Среди них выделялся ефрейтор Ломов. Кличка «Лом». Бывший зек, севший по малолетке за драку, отслуживший половину срока и переведенный «на химии» в стройбат дослуживать. Квадратное лицо, перебитый нос, глаза маленькие, злые, как у крысы, загнанной в угол.

Лом сплюнул окурок в яму, прямо под ноги Воробью.

— Эй, интеллигенция! — гаркнул он. — Хреново копаем. Норму не сделаете — ночевать здесь будете.

Он спрыгнул в котлован. Сапоги гулко ударили о землю.

Лом прошел вдоль шеренги работающих, поигрывая бляхой снятого ремня. Намотанный на руку ремень — главное воспитательное средство в этой педагогической системе.

Он остановился напротив Макса.

Макс выпрямился, опираясь на лом как на посох. Смотрел прямо.

Это бесило ефрейтора. «Дух» должен смотреть в пол, трястись и жрать глазами начальство. А этот лысый смотрит так, будто он здесь прораб, а Лом — подсобник.

— Слышь, Морозов, — Лом подошел вплотную. От него пахло чесноком и дешевым табаком. — Сапоги у тебя борзые.

Макс опустил взгляд на свои ноги. Кирза как кирза. Только размер 43-й, и подошва еще не стоптана. У Лома сапоги были «гармошкой», видавшие виды.

— Уставные, товарищ ефрейтор.

— Уставные… — передразнил Лом. — А у меня вот жмут. Махнемся? Я тебе свои, обкатанные, мягкие. А ты мне свои. По-братски.

Это был классический «наезд». Отказ — нарушение субординации и неуважение к «деду». Согласие — признание себя «чмом», которое будут доить до конца службы.

Вокруг затихла работа. Воробей вжал голову в плечи. Остальные «духи» замерли, ожидая расправы.

Макс медленно выдохнул облако пара.

Драться? Лом тяжелее килограммов на пятнадцать. Плюс за ним стоит еще пятеро шакалов наверху. Забьют лопатами, спишут на производственную травму.

Нужна была асимметричная тактика. Та самая, которой он учил группу.