Очередь Макса.

Жесткий табурет. Холодный металл машинки коснулся шеи.

Жужжание отдалось вибрацией в зубах.

Пряди падали на лицо, щекотали нос.

Это было похоже на казнь. Срезали не волосы. Срезали свободу. Срезали рок-н-ролл. Срезали прошлое.

Продюсер из двадцать первого века, знавший цену имиджу, видел, как этот имидж уничтожается ржавыми ножами казенного инструмента.

— Свободен.

Макс встал. Посмотрел в мутное, засиженное мухами зеркало на стене.

Оттуда смотрел волк.

Скулы заострились. Глаза запали. Щетина на щеках и голый череп делали лицо хищным, опасным.

— Красавец, — сплюнул парикмахер, стряхивая волосы с накидки. — Хоть сейчас на плакат «Не болтай».

Дальше — каптерка. Выдача обмундирования.

Лебедев не обманул. Форма третьей категории. Б/у.

Вместо новых гимнастерок — застиранные, выцветшие до белизны хэбэшки. На некоторых виднелись заплатки. Галифе с пузырями на коленях. Кирзовые сапоги, стоптанные чьими-то ногами, жесткие, как колодки.

Запах. Тяжелый дух казармы, старого пота и гуталина.

Макс натянул гимнастерку. Ткань неприятно холодила кожу. Воротник натирал шею.

Наматывание портянок — отдельная наука, но память тела (или армейская смекалка) сработала. Нога вошла в сапог туго. Удар каблуком об пол.

Готов.

Рядовой стройбата. Черные петлицы. Эмблема: якорь, перекрещенный лопатой и киркой (в народе — «греби и копай»).

В углу, пока остальные возились с пуговицами, Макс наконец развернул бумажный шарик.

Клочок тетрадного листа в клеточку.

Почерк знакомый. Летящий, острый.

Два слова:

*«Я жду».*

И подпись — маленькая нота. Синкопа.

Дыхание перехватило.

Не уехала. Не бросила. Не забыла.

Даже после всего. После лжи, после подвала, после скандала.

Она нашла способ передать весточку сюда, в чистилище.

Макс сунул записку за голенище сапога — самое надежное место.

В груди, под грязной гимнастеркой, разлилось тепло. Тот самый «ламповый» огонек, о котором говорил Веничка.

С этим можно жить. С этим можно выжить.

— Строиться! — команда разрезала гул голосов.

В огромный зал вышли «покупатели». Офицеры и прапорщики. Хмурые, деловитые работорговцы.

Началась сортировка.

— Команда 20А! Северодвинск! — выкрикивал капитан в бушлате. — Контрабасов!

Гриша шагнул вперед. Сапоги гулко ударили по бетону.

Он обернулся. Взгляд растерянный.

— Бывай, Севка. Бывай, Толян. Не поминайте лихом.

— Команда 75! Чита! Шерман!

Толик вздрогнул. Поправил очки, которые теперь сидели криво (дужка была сломана).

— Прощайте… — прошептал он.

Их разводили по разным углам зала. Как скот в разные загоны.

Макс рванулся. Нарушая строй, нарушая устав.

— Стоять!

Он подбежал к друзьям.

Прапорщик замахнулся, но Макс перехватил его взгляд — такой бешеный, что тот опустил руку.

Секунда.

Трое лысых, в нелепой форме, они стояли треугольником.

Макс схватил Гришу за плечо, притянул Толика.

— Слушать меня! — прошипел он. — Никаких «прощайте». Мы не умираем. Мы идем в отпуск. Длительный, хреновый отпуск.

— На два года, — всхлипнул Толик.

— Плевать на время. Время — это просто ритм. Мы его собьем.

Макс сжал их плечи так, что пальцы впились в ткань.

— Ровно через два года. День в день. В двенадцать ноль-ноль.

— Где? — спросил Гриша.

— В Москве. На Гоголевском бульваре. У памятника Гоголю. У того, который грустный.

— Замётано, — басист кивнул.

— Я… я постараюсь дожить, — выдавил Толик.

— РАЗОЙДИСЬ!!! — заорал майор с трибуны. — Куда сбились? По местам!

Их растащили.

Гришу увлекли в толпу, уходящую в левые ворота. Его широкая спина в линялой гимнастерке мелькнула в последний раз и скрылась.

Толика увели вправо. Он шел, спотыкаясь, маленький, нелепый, похожий на воробья в военной форме.

Макс остался один в центре зала.

— Команда 55! Морозов! Ко мне!

Он развернулся.

Четко, по-военному.

Каблуки ударили в бетон.

Походка изменилась. Исчезла вальяжность музыканта. Появилась тяжелая, упругая поступь солдата.

Он шел к своему офицеру, чувствуя, как бумажка в сапоге жжет ногу.

«Я жду».

Он вернется. Он выживет в этом бетоне, перегрызет глотки, построит дачи всем генералам, но вернется.

И Гоголь улыбнется.

— Рядовой Морозов по вашему приказанию прибыл!

Офицер — лейтенант с цепким взглядом — оглядел его с ног до головы.

— Борзый? — спросил он беззлобно.

— Музыкальный, — ответил Макс.

— Это мы вылечим. В машину.

Кузов грузовика «ЗиЛ-130» был накрыт тентом. Макс запрыгнул внутрь.

Темнота. Скамейки вдоль бортов. Лица попутчиков — угрюмые, злые. В углу кто-то уже выяснял отношения, кто-то курил в кулак.

Макс сел у заднего борта.

Машина дернулась и поехала.

Сквозь щель в брезенте он видел кусок серого московского неба и грязный снег на обочине.

Гражданская жизнь кончилась. Начался Стройбат-рок.

Макс закрыл глаза и начал отбивать ритм пальцами по прикладу автомата… стоп, автомата не дали. По черенку саперной лопатки, которая валялась под ногами.

*Тум-ц-та. Тум-ц-та.*

Ритм поезда. Ритм судьбы.

Кузов грузовика мотало из стороны в сторону, словно шлюпку в шторм. Брезентовый тент хлопал на ветру, пропуская внутрь ледяные иглы февральского ветра пополам с выхлопными газами.

Внутри сидело человек тридцать. Теснота была спасительной — тела грели друг друга. Но это было единственное, что объединяло эту разношерстную массу.

Здесь не было того братства, что возникло в камере на Петровке. Здесь царил закон джунглей, спрессованный в пять квадратных метров кузова.

Макс сидел у самой кабины, прижавшись спиной к металлической переборке. Вибрация двигателя передавалась позвоночнику, выбивая из головы остатки мыслей.

Напротив него, сплевывая сквозь зубы шелуху от семечек прямо на сапоги соседям, развалился парень лет двадцати. На его бритом затылке синела свежая ссадина, а на костяшках пальцев виднелись кустарные наколки — «перстаки».

— Эй, лысый! — гаркнул он, толкая сапогом деревенского паренька, который дремал, уронив голову на грудь. — Чё разлегся? Подвинься. Барину ноги вытянуть надо.

Паренек испуганно вжался в соседа. Уголовник — а это был явно он, из тех, кого военкомат выгреб после «химии» или условного, — усмехнулся, оглядывая кузов хозяйским взглядом.

Его глаза остановились на Максе.

Макс не отвел взгляд. Он смотрел сквозь полумрак спокойно, с той усталой отрешенностью, которая бывает у человека, пережившего крушение поезда.

— А ты чё зыришь, интеллигент? — осклабился уголовник. — Очки где потерял? Или пропил?

Макс медленно достал из кармана мятую пачку «Примы», которую успел стрельнуть у кого-то на сборном пункте.

— В карты проиграл, — ответил он ровно. — Вместе с совестью.

Ответ был нестандартным. Уркаган ожидал страха или оправданий.

— Борзый… — протянул он с уважением, смешанным с угрозой. — Откуда такой нарисовался?

— Из филармонии.

В кузове кто-то хихикнул. Уголовник нахмурился, решая, обидеться или поржать.

— Музыкант, значит? На скрипочке пиликаешь?